Последний сон

Глава 6

Verita [1]

1

      Алукард стоял рядом с разбитым зеркалом. Он молчал и смотрел. Смотрел на то, как серебряный свет, проникающий с улицы, скользит по бронзовой коже, ластится, льнёт к идеальному телу. Ему хотелось стать этим светом. Он молчал и думал, что ему и не хочется говорить. Ему хотелось подойти близко-близко, положить руки на обнажённые плечи и посмотреть в хищные глаза, а после скользить по этому телу, подобно лунному свету. И провести языком по кубикам пресса, и расстегнуть джинсы… Хотелось почувствовать всё вновь. Очень хотелось.       - Громко думаешь, вампир. Я помню, что я хорош в постели, но ничего не получится. Потому что этого мало. Ты был прав.       Вот так. Этот человек, кажется, всё же поставил точку и твоими же словами наносит тебе ответный удар. Почему в голове вдруг перепутались все мысли?       - А ещё я помню, что настоятельно просил тебя здесь больше не появляться.       - И я помню. Но ты меня не выгоняешь.       - Поверь, ни капли бы не засомневался, но не хочу быть неблагодарным: ты спас мне жизнь. За это - спасибо. И уходи сам.       Говорить не хотелось и не получалось. Да и какими словами здесь что-то можно изменить? Алукарда обескураживало собственное замешательство: прежде трудностей с подбором слов у него не возникало, он всегда знал, что сказать, о чём бы ни шла речь. Даже Интегру удавалось словами выводить из себя, а это задача не из простых. Сейчас он и самому себе с трудом мог ответить на вопрос, что, собственно, с ним происходит, и зачем он сюда вломился среди ночи. Ещё его сбивало с толку, что Александр не нападает и не защищается – просто говорит, что думает. (Что думает? А так ли это?) Он осмелился, но даже пресловутая связь отказалась ему помогать: залезть в голову почему-то тоже не получалось. Ступор, будь он неладен. Алукард вдруг поймал себя на осознании, что молчание длится довольно долго, но он всё ещё находится здесь, и ему никто не мешает предаваться размышлениям. Чего он, чёрт побери, ждёт?       - Вот интересно, сколько я смогу терпеливо ждать, когда ты либо уйдёшь, либо скажешь что-нибудь всё-таки? Тебе изменили твои потрясающие способности к многословию и покинуло твоё красноречие?       Его, судя по всему, ещё и мысли научили читать. Стоп. Что это за ехидный тон, подходящий скорее какому-нибудь Максвеллу? Что происходит?       Тон разговора (если это можно было назвать разговором) действительно сменился. Трудно было не заметить. У Алукарда возникло впечатление, что Андерсон сейчас рассмеётся. Даже позу сменил: руки расплёл и опустил, опираясь ими теперь на подоконник. Открываться он, конечно, не станет (случай не тот), но такое чувство, что изгонять тоже не собирается. Он бы уже это сделал, если бы всё было однозначно. Вот он бы точно не постеснялся ни в выражениях, ни в действиях. И дело тут не в его благодарности: ему бы и это не помешало, если бы та самая точка была поставлена. Разве не так?       Поскольку мысли так и оставались спутанными, то объясняться и мудрствовать Алукард не стал:       - А что, если не уйду?       Молчание. Алукард начал заводиться: «Ну, нет! Довольно! Окончательно завладеть ситуацией я тебе не дам. И теперь точно не уйду: не для того пришёл. Сам виноват, раз уж не выставил сразу. Правда, придётся, хочешь, не хочешь, искать какие-то слова. Ничего, справимся», - и продолжил уже вслух:       - Александр, что за…       Договорить он не успел: рот прикрыла широкая ладонь, вторая легла на затылок, поглаживая, перебирая волосы.       - Молчи. Лучше молчи, - действительно - с улыбкой, или кажется?       И шёпотом, притягивая к себе, прижимаясь лбом ко лбу:       - И останься. Пожалуйста.       Алукард бездумно разглядывал рассыпанные под ногами осколки: мысли улетучились вовсе – кроме одной: «Он меня, что, просит остаться?» Александр приподнял его голову пальцами за подбородок, посмотрел в глаза, ничего больше не добавляя к сказанному.       - Ты меня просишь?       - А тебе больше нравится, когда приказывают? Или привычнее?       - Не смешно.       - Ладно. Я тебя прошу: останься. Серьёзнее не придумаешь.       Прикосновение губами, осторожное, неуверенное, как будто впервые. Хруст осколков зеркала под ногами.       - Ты стоишь босиком на битом стекле.       - Ну да. Специально разбил, чтобы потренироваться.       - Ты прекратишь издеваться?       - Даже не думал начинать. Ну, стою на битом стекле. Бывает, знаешь ли, гораздо больнее.       Александр начал медленно снимать с Алукарда одежду, ласково, даже не целуя, а притрагиваясь губами к губам, щекам, шее. Алукард не двигался, пребывая всё в том же ступоре и крайнем недоумении. Он позволил отвести себя к кровати и посадить на неё и теперь смотрел, как Александр опустился перед ним на колени и медленно, глядя в глаза снизу вверх, избавил его от сапог, задержался у его ног, обхватив их руками, склонив голову, а после вновь поднял взор - глаза в глаза.       Он у твоих ног. Этот человек у твоих ног. Кажется, этого ты хотел, завоеватель?       Почему-то не хотелось ликовать и смеяться. Он допускал что угодно: от полного равнодушия до жаркой драки и не менее жаркого секса, - но чтобы вот так – медленно, бережно, будто боясь спугнуть момент… Нет, не ожидал.       Андерсон поднялся и обнял его за талию, и он позволил опустить себя на кровать. Всё так же, не давя и не принуждая, Александр снял с него оставшуюся одежду, нежно прикасаясь губами к коже, настолько осторожно дотрагиваясь, словно опасался что-то сломать. Оцепенение и удивление вдруг исчезли - Алукард почувствовал, что ему хочется подчиниться. Подчиниться тому, кто не приказывает, без всякого принуждения: этим рукам, и этим губам, и этой мягкой, но совершенно неодолимой силе. Отдаться этой силе. Отдаться этому человеку.       Он тихо сказал тебе: «Молчи», - и ты молчишь.       Кому теперь нужны какие-то слова? Горячее дыхание, нежные прикосновения, головокружение от возбуждения, от понимания, насколько этот зверь может быть ласковым и ручным. Алукарда озарила смешивающаяся с желанием покориться уверенность в том, что этот человек принадлежит ему. Принадлежит по собственному выбору. Новое, упоительное чувство, не схожее с тем, что он испытывал ранее, подчиняя кого-то своим желаниям, овладевая чужой волей. Он растворялся в этом чувстве, а тело его таяло, отзываясь на движения становящихся всё настойчивее языка и губ. И было горячо, и нежно, и сладко. Он приподнялся, дотянулся пальцами обеих рук до светлых коротких волос, подался бёдрами вперёд, потом назад, ещё и ещё, отвечая на ласку, задавая ритм. Тяжёлая ладонь провела по бедру, поднимаясь выше, по талии и животу, он поймал её, он сжал её – до боли, он впечатал её в своё тело - до боли. Он не в силах был сдерживать стоны, в такт движениям губ любовника двигая бёдрами, сливаясь с впускающим его в себя ртом, полностью отдаваясь наслаждению. Он выгнул спину, почувствовав в себе сначала один палец - осторожные движения в том же ритме, потом второй, увереннее, смелее - дрожь захватывающего желания, третий…       - Подожди. Хочу тебя… всего… Пожалуйста.       - Как ты хочешь? Я твой - ты же видишь. Делай, что хочешь.       Он перевернул Александра на спину, зубами расстегнул молнию на джинсах, стащил их. Он не в силах был оторваться от загорелого тела, и ему дико было сейчас от того, что он смог добровольно отказаться от этого: от грубых ладоней и от старых шрамов, от голоса с хрипотцой и от хищных глаз, от тепла и от жара, от неистового натиска и от ошеломляющей нежности. Ему до умопомрачения хотелось слиться с этим человеком, расплавиться в его руках, объять его собой и слышать рычание зверя и сумасшедший стук человеческого сердца.       Он знал, что может сейчас всё. Он мог бы сейчас получить то, чего всегда желал, и в шутку и всерьёз не единожды предлагая, и от чего Александр всегда отказывался. Мог. И не хотел.       Он выдохнул, глядя в зелёные глаза:       - Возьми… Возьми меня. Хочу слышать, как ты рычишь. Трахни меня!       Порывистое движение, вздёрнувшее его вверх и тут же опустившее, и он вцепился в широкие плечи – до боли. Вдох. Выдох. Стон, тонущий в стоне. Плоть, врывающаяся в плоть. Движение, отвечающее на движение. Его заполняло, пронзало удовольствие – до боли. Он наслаждался горящим страстью взглядом, выгибаясь, впиваясь когтями. До боли. Сводя с ума, сходя с ума, шепча:       - Как же мне с тобой хорошо.       - Да, теперь говори. Говори всё, что хочешь.       Слова, что не находились, притаившись, ожидая своего часа, вырывались теперь, и он не мог их остановить. И не хотел.       - Не отпускай меня больше. Обещай, что не отпустишь.       - Не отпущу. Ал, мой демон, мой…       - Скажи. Давай! Скажи мне это – то, как ты меня назвал тогда.       Два слова. Чей это вздох?       - Алекс-тигр… Ты мой, только мой.       - Собственник, - опуская на себя, придерживая, входя глубже.       - Постой, - принуждая остановиться, выпуская из себя, заставляя сменить позу и снова принимая в себя, обвивая ногами, обхватывая собой. – Да, вот так. Тебе нравится так. Алекс, грешный, дикий, зверь мой… - чьи это слова? – любимый.       Губы, обжигающие поцелуями кожу. Страстный шёпот:       - Ал, я с ума по тебе схожу. Я весь только твой.       Ускорение, мерцающий туман перед глазами. Глубоко, сливаясь, поглощая.       - Ты. Принадлежишь. Мне.       Кто это сказал?       Кто и что говорил?       Жаркие, сотрясающие волны безграничного, уносящего из реальности удовольствия. Девятый вал, одновременное извержение, ослепительный взрыв.       Чей это крик?       Глубокие кровоточащие царапины на смуглой коже, мгновенно затягивающиеся, исчезающие.       Его голос немного дрожал, но он произнёс: «Ты – лучший», - не отрывая взгляда от хищных глаз. Ему не нужно было ответных слов – только тёплые успокаивающие губы и не выпускающие из объятий, медленно расчёсывающие волосы крепкие руки.       Пауза. Тишина.

2

      - У тебя осталось вино?       - Да, осталось. Только твоё.       - Ага. Значит, сегодня «Шато Латур». «Моё». Ты думаешь, что я буду пить его один? Сам прилип к своему «Бароло». Однолюб. Лазить по пыльным погребам у меня нет сегодня никакого желания, так что...       Вампир спрыгнул с кровати, направился за бутылкой и бокалами. По дороге зажёг свечи, вернулся, налил вина, бутылку отправил, как всегда, на пол, протянул бокал в сторону Александра:       - За нас! – отпил и добавил: - И за то, чтобы я никогда больше не терял дара речи.       Андерсон наконец-то рассмеялся:       - Ну, теперь всё на местах.       - Да. И, кстати, теперь я буду говорить, что вздумается, и ты меня не остановишь. Ты сказал, что я спас твою жизнь. Это не так. Это Интегра, потом твой Ватикан, но не я.       - Непривычная ситуация, да? Но, как бы тебе не был неприятен факт спасения моей жизни, придётся его принять. Если бы не ты, эти твари бы меня порвали, и меня никто бы уже не спас. Разве что некромантия. Если бы смогли собрать. Тьфу! Дурацкая шутка. В общем, сам знаешь. И, может, не будем об этом? Не лучшая тема, по-моему. Спасибо, и на этом – точка.       - Нет, не точка! Сказал же, что теперь ты меня не заткнёшь никаким способом. Этот Монморанси наводил ужас на Францию (и на ближайших её соседей, по совместительству) столетиями. Ушёл в тень только в двадцатом веке: я думал, что его уже нет, что Ван Хеллсинг с ним расправился после... - Алукард запнулся, посмотрел искоса на Александра.       Они никогда не разговаривали о прошлом Алукарда, о более чем пятисотлетнем существовании и сути этого существования. Каждый отдавал себе отчёт в том, кто находится рядом, и избежать подобных разговоров, казалось бы, было невозможно, но каким-то образом вампир всегда умудрялся ускользать от них и делал это столь непринуждённо, что Александр принимал такой ход, не задумываясь. Может, так бы было и на этот раз, но Алукард запнулся. Не задуматься не удалось. Ты знал этого Гийома лично. Король нежити, сколько веков ты?.. Гнев вздыбился внутри, накатил - до рези в глазах, до тёмно-красной пелены перед взором. Андерсон резко сел, так же резко осушил свой бокал. Приступ ненависти, о которой он чуть ли не мечтал какое-то время назад, обрушился на него неожиданно, отпустил так же стремительно, но был настолько мощным, что он еле сдержал себя и теперь злился – то ли на то, что праведная страсть напомнила о себе, то ли на то, что больше она им не владела. Он знал, что вампир не станет сейчас проникать в его сознание, но чувствует всё, не может не чувствовать.       - Александр, не надо, - Алукард осторожно взял пустой бокал из его рук, наполнил его, поставил на тумбочку и продолжил: – В общем, он давно себя не проявлял и тут выскочил, как чёрт из табакерки. И не один…       Андерсон молчал. И всё ещё злился.       - Два высших вампира. Ты вообще понимаешь, что ты сделал?       - Понимаю прекрасно. Я сделал то, что я должен делать. И, если бы не его клинок… Ты забыл, кто я?       - Только не начинай о силе Господа и о Божьей помощи.       - Слушай, я тебя прошу – прошу! – Александр рявкнул на Алукарда. - Давай эту тему прикроем. А не то я найду способ тебя заткнуть. И есть вероятность, что тебе он не понравится.       Он почувствовал, как злоба отступает, потянулся за вином, сделал глоток, другой, ощутил вкус, освежающий и терпкий, и тут же услышал:       - Ладно, уговорил. Хотя, если ты о своём – или моём – обычном способе, то мне он очень даже нравится, - Алукард нахально блеснул глазами из-под чёлки и облизнулся. И лёгкий подзатыльник он всё-таки словил.       Злость сдала позиции окончательно. Александр отставил бокал, лёг на спину и, почему-то испытывая неловкость, проворчал:       - Скажи спасибо, что я не могу на тебя долго злиться. Слишком соскучился.       - Ну да. Так, что чуть не… изгнал.       - Стоило бы, конечно. Не слушал бы сейчас весь этот бред. Но уже не выгнал: придётся терпеть и мучиться.       - Для мученика у тебя слишком довольное выражение твоего неприлично-зверского обычно лица. Тебе нравится «весь этот бред».       - Да уж, тебя не проведёшь…       Алукард перебил, с серьёзной интонацией, передразнивая, провозгласил:       - … «великий знаток человеческих душ», - и получил ещё один мягкий подзатыльник.       - Прекращай меня бить. Хотя мне стоит уже привыкнуть к твоим варварским способам выражения чувств, - допил вино, потянулся за бутылкой. – Оно бесподобно, согласись, - и налил ещё.       - Да, вкус у тебя отменный. Не могу не согласиться.       - И от скромности ты не помрёшь точно. Стоп, не бить и не рычать! – вампир выставил руку вперёд, словно останавливал предполагаемый удар. - Если серьёзно, на вкус я не жалуюсь.       - Если серьёзно, то ты всегда вовремя появляешься, - Александр не стал продолжать и вдаваться в объяснения и даже почти пожалел, что вообще об этом заговорил: реакция могла быть совсем непредсказуемой. Но Алукард совершенно спокойно сам продолжил:       - Да. Хотя сегодня я думал, что уже не вовремя. Я знаю, что бы ты сделал. Даже не хочу сейчас напоминать о тонком понимании человеческих душ. И объясняться не хочу, - он прервался, добавить к сказанному было нечего… вроде бы. – Ты мне нужен.       Андерсон в очередной раз подумал, что никогда не привыкнет к смене настроения с серьёзного на несерьёзное и обратно, и что никогда не научится угадывать, каким оно может стать через минуту. И что, может быть, и не надо?       Его можно назвать тьмой, можно – пламенем. Но на ум приходит иная, разрушительная стихия. Ветер. Неуловимый, непокорный, своенравный, меняющий направления и скорость: то почти полный штиль, то ураган, то ласковый освежающий бриз, то жаркий и буйный самум, а то налетающий из-за гор холодный и сильный трамонтана. Укротить стихию невозможно. Наивно полагать, что со стихией можно справиться: только забудься, почувствуй себя победителем – разотрёт в порошок. Может ли стихия по собственному желанию стать послушной? Вряд ли. То, что он шептал в порыве страсти… При мысли об этом становится жарко, но считать, что это истина – стоило бы поостеречься. И вот теперь стихия сказала: «Ты мне нужен», - будучи совершенно спокойной и, пожалуй, даже расслабленной. Это как назвать? Выбором? Да, что-то сегодня нетипичный случай – попытки делать из простого сложное.       Александр прервал навязчивые мысли о сложности и стихийной непредсказуемости и обнаружил очень внимательный взгляд красных глаз.       - О чём думаешь?       - Странно, что ты не пытаешься влезть мне в голову.       - Не вижу никаких причин и нужды это делать. Но от ответа ты ушёл. А, ладно! В мысли я лез, пока искал во всём подвох, и пока ты вёл свой собственный счёт: кто – кого.       - Ха, было поначалу. А ты не вёл?       - Нет, был уверен в себе. А потом это стало неважным. Но скажу тебе честно: цели мои первоначально были крайне далеки от того, что принято называть порядочностью.       - Кто бы сомневался.       - Да уж, конечно. Иллюзий на предмет твоей доверчивости я не строил, особенно учитывая твоё ко мне отношение, но у меня же были свои цели, - Алукард ухмыльнулся. - Вот и лез: интересно было, удивляло, что-то даже в голове не укладывалось, - ухмылка сошла с лица, и оно стало серьёзным. - А потом понял, что ты не играешь. Ни с чем, ни с кем и ни в чём. Ну, кроме своих железок и жертв. Но даже там у тебя игры ва-банк. И меня это...       - Неужели испугало?       - Не совсем так. Остановило. Понадобилось немного времени, чтобы сказать: «Ты мне нужен».       Алукард замолчал, сделал ещё глоток, поставил бокал на пол, повернулся и, опираясь на локоть, смотря сверху вниз, добавил:       - Тебя создали для меня, с какой стороны ни посмотри, - вспышка в глазах, жёсткая, властная: возражения не принимаются и даже не допускаются. Кто бы этому ни возражал.       Даже сам Создатель? Безбожник, смеющий рассуждать о замыслах Бога.       Чувство было двойственным. Такие откровения могли закончиться дурными последствиями. И ещё несколько недель назад закончились бы точно. Алукард сказал это столь легко и уверенно, будто действительно смел такое произнести вслух, и это не было провокацией. А чем тогда? Доверием? Ой ли… Скорее, его просто понесло, по обыкновению, и занесло.       И что ты будешь с ним делать?       Александр притянул вампира к себе, провёл губами по щеке, поцеловал в висок.       - Жутковато звучит. Такое ощущение, что право на мою жизнь, и на мою смерть тоже, принадлежит только тебе.       Алукард вздрогнул, отодвинулся, потом медленно встал, замотавшись в простыню, как будто ему было холодно, и она могла его согреть, подошёл к окну и уставился на улицу, прислонившись лбом к стеклу – так же, как совсем недавно это делал сам Александр. Полная и незыблемая уверенность в себе и своём праве на глазах сменилась чем-то иным – чем-то, что Александр уже видел прежде, сиюминутно накатывающим и всегда тщательно скрываемым и маскируемым.       Андерсон поднялся, подошёл, обнял Алукарда за плечи, убрал волосы от лица.       - Я сейчас сказал что-то не то. Так?       - Получается, что так. Но дело не в тебе. Не хочу говорить.       - Не говори. Просто знай...       - Знаю, - Алукард, не оборачиваясь, взял Александра за руку, сжал её, помолчал, как бы раздумывая, продолжить или нет. – О смерти. Не стоило. Дело всё-таки в тебе. Я знаю, что ты не боишься, но не стоило. Всё из-за сна. Тогда. И сейчас.       - Сон… обо мне?       - Да, - коротко и жёстко отрезал Алукард, давая понять, что ни слова не скажет больше об этом сне.       Андерсон рассеянно гладил вампира по плечу: он и помыслить не мог, что настоящая причина того бешенства и смятения - сон о нём самом, вселяющий страх в того, кто не знает страха. Ему и сейчас трудно было поверить в это, вот только… Плотная непроницаемая пелена тумана. Тишина. Сердце, сжимаемое тисками почти невыносимой тоски... Стоп. Какими бы и о чём бы там ни были сны, им нет места здесь и сейчас.       - Сны – это просто сны. Забудь. Оно того не стоит.       Алукард покачал головой, ничего не отвечая, поднёс руку, которую так и не отпускал, к лицу, прислонился щекой, прижался губами. Потом резко повернулся и вдруг хитро улыбнулся:       - Ну почему у меня все здравые мысли выносит из головы, когда ты до меня дотрагиваешься? Я всегда говорил, что тут что-то нечисто. Особенная магия охотника на вампиров, так?       Шорох, и движение рук, и простыня упала на пол, легла у ног мягкими складками.       - По-моему, сейчас отсутствие мыслей никому из нас не повредит.       - Согласен. Зато я теперь абсолютно спокоен, - знакомый прищур глаз и лукавый взгляд.       - Ну, что ещё?       - Боялся, что они лишат тебя твоих сверхспособностей. Оставят одну регенерацию. Но им, видимо, было не до того, а скорее всего - зная их - хотели, но не успели, потому что ты вовремя удрал. Короче: с потенцией у тебя всё в порядке.       Андерсон взъерошил волосы вампира.       - Смеёшься, демон? Властью упиваешься?       Улыбка исчезла с лица Алукарда.       - Да, - красные глаза вспыхнули, и тут же взгляд стал магнитным, обволакивающим. - Сейчас. Здесь.       - С ума сошёл? – Александр посмотрел на несколько освещённых окон в доме напротив, на улицу. – Нас же могут увидеть.       - Ты повторяешь мои слова. Вот уж где бред! Увидят? И что? Пусть завидуют.       Алукард снова улыбался. Улыбался, и в красном взоре не было ни насмешки, ни вызова. Не было вожделения, манкости, надменности - ничего из того, к чему Александр привык. Взгляд был открытым и прямым - он бы сказал так, если бы не знал, кто перед ним. Наваждение, в которое хотелось верить, как в истину. Он не выдержал, прислонился щекой к щеке, уходя от отвечающего на незаданный вопрос взгляда, проговорил:       - Я тобой одержим.       - Да? Ты это так называешь? Ну, тебе видней, специалист, - тьма грустно усмехнулась. - Ты всё-таки неисправим.       Так было привычней. Он дотронулся губами до белой кожи, зарылся в чёрные волосы, вдыхая их запах, всё ещё недоумевая. Он ласкал точёное тело, отзывающееся на каждое движение его рук, на каждое прикосновение его губ, и поражался близости и податливости. Он обхватил Алукарда, посадил его на подоконник. «Я тебя не отпущу, никогда от тебя не откажусь. Зачем тебе слова? Прочитал бы ты мысли, что ли. Тьфу! Не умею я об этом и – да: вряд ли научусь. А сделаю так, как ты хочешь: прямо здесь, прямо сейчас. И пусть завидуют».

***

      - Мне очень хорошо с тобой. Порой я думаю, что ни с кем не было лучше.       Александр думал о том, как просто говорит об этом Алукард. Слишком естественно, чтобы это было ложью. Или слишком легко, чтобы это было правдой? Он понимал, что всю ночь ведёт борьбу с самим собой: с всплесками противоречивых мыслей и эмоций, с нежеланием верить собственным глазам, чужим словам, с собственной неспособностью так же легко сказать о том, что чувствует он сам. Вампир тем временем продолжал:       - Хотя, как ты понимаешь… Нет. Я всё ещё не могу при тебе об этом говорить.       - Понимаю, что я у тебя далеко не первый.       Вампир подтвердил: «Ну, примерно так. «Далеко не»», - потянулся за вином, разлил по бокалам и продолжил:       - Я не собирался ударяться в воспоминания, и я даже никого ни с кем не сравнивал. Ну, не специально.       - Да ладно. Знаешь ведь, что я ничего не додумываю и теорий на пустом месте не создаю. Но раз уж на то пошло: мужчины у тебя тоже были?       - Любопытство – порок, - Алукард состроил крайне серьёзную физиономию, поднял назидательно вверх указательный палец. – Ладно, сам начал, в конце концов. Глупый вопрос. Конечно, были. Только… Ты уникален в определённом смысле. Кому бы я ещё позволил над собой такое проделывать, как ты думаешь?       - Думаю, что вопрос риторический. И уж точно любовников твоих считать не собираюсь, искуситель.       Вампир засмеялся, опустил голову на подушку, прикрыл глаза и протянул почти мечтательно:       - И никто ещё ни разу не додумался назвать меня «мой мальчик». Ты уникален.       - Мне за это извиниться? За то, что не боюсь, не преклоняюсь и не благоговею, Ваше сиятельство?       Алукард продолжал лежать, закрыв глаза.       - Не ёрничай, - каким-то почти мурлыкающим тембром, - и не смущай меня.       Александр чуть не захлебнулся вином. Это я его смущаю?       - Тебя, пожалуй, смутишь.       - Сложно, очень сложно. Но тебе удаётся. Ты уникален, - вампир открыл глаза, немного повернул голову и застыл.       Попытки сделать из простого сложное прекратились. Александр просто смотрел: миндалевидные большие глаза с красной радужкой и расширенными в полумраке зрачками, из-за чего казались почти чёрными (чёрными когда-то и были), чёрные брови вразлёт, прямой нос (горбинка, почти незаметная, или нет?), чётко очерченные губы, тронутые призрачной полуулыбкой, не обнажающей острые зубы - словно нарисованный профиль. Сейчас он был идеален. Стоило этому лицу оживиться мимикой, начать менять выражения, оно преображалось, переставало быть картинно-совершенным, мелькали в нём, сменяя друг друга, и жёсткость, и надменность, и самоуверенность, и нахальство, и задумчивость, и хищность – множество разных оттенков, выдающих состояние, порой чудовищно-нечеловеческих, или специально состроенных гримас. Но сейчас - сейчас он был идеален. Бледная-бледная гладкая кожа. Длинная, постоянно падающая на глаза неровная чёлка. Крупные, выразительные черты, в которых было нечто очень утончённое и холодное и что-то очень растрёпанное и южно-жаркое одновременно. Несовершенное совершенство. Сумрак. Ветер.       - Ты очень красивый.       - Это имеет какое-то значение? – без малейшей тени смущения, гордости и набивания цены себе - без каких бы то ни было эмоций.       Знает и, действительно, значения этому не придаёт.       - Не знаю. Наверное, не имеет. Просто захотелось сказать.       - Странно это слышать от тебя. А мне на самом деле всё равно, какой облик я имею.       - Тем не менее, он у тебя такой. И ты не стареешь.       - Он у меня сейчас такой, что натуральнее сделать трудно. Да, я не старею, но меня восхищают люди, умеющие принять старость с достоинством. Внешность, красота, очарование молодости – всё пыль. Должно быть что-то большее… - Алукард повернулся к Александру и посмотрел в глаза, ехидно ухмыляясь. - Но, как мне кажется, ты с некоторых пор тоже не стареешь?       - Правильно кажется. Хотя для меня это тоже не имеет никакого значения. А вот для работы имеет. Поэтому – так.       - Поцелуй меня, - это не было просьбой.       Александр без слов обнял Алукарда за талию, второй рукой гладя лицо и шею, и поцеловал. Целовал долго, не желая отрываться от отвечающих ему жадных губ.       - Алекс… Тебе нравится, когда я так тебя называю? Не отвечай, не говори. Загорелый варвар, зеленоглазый убийца, мне ни с кем не было лучше, чем с тобой.

***

      Вино было почти допито. Ночь, казавшаяся бесконечной, всё-таки норовила уступить место утру. Её сегодня не хотелось отпускать. Не хотелось обоим. Время неумолимо и беспощадно даже к нестареющим, как бы парадоксально это ни звучало. Молчание было очень естественным. Александр гладил шёлковые волосы. Почти безмятежность, если бы не возникающие в голове детали разговора с Максвеллом, которые почему-то всплыли именно сейчас, и тут же вспомнилась вспышка раздражения, вызванная прочтёнными мыслями о бокалах. Да и вообще: даже упоминание имени Энрико вызывало всегда исключительно негативную реакцию. Вампир, словно почуяв что-то, сказал:       - Интегра говорит, что расследование в Ватикане дало результат. Ты об этом знаешь?       - Знаю. От Максвелла.       - И когда только успел? – в голосе зазвучали язвительные нотки. – Дежурил под окнами твоей палаты? Я сразу заметил: запах – ты пил вечером вино, а ты не пьёшь в одиночку. И вино очень хорошее.       - Прекрати. Нам с ним редко удаётся пообщаться в неформальной обстановке. Вчера удалось. Если принять во внимание все обстоятельства и последние события, то всё могло бы быть иначе: Энрико много работает, порой даже без сна. Так что, можно сказать, повезло, что у него и время нашлось, и было соответствующее настроение.       Андерсон говорил спокойно, но разрядить накаляющуюся атмосферу уже не получалось. Алукард дёрнулся, высвободился из объятий, сел и демонстративно уставился куда-то в сторону разбитого зеркала. Ну, что с ним делать? Врезать как следует? Это нужно было закончить, сегодня – самое время. Сегодня можно.       - Ал, прекрати. Энрико мне как сын. Я его вырастил. И, несмотря ни на что, так к нему и отношусь до сих пор. И это отношение не сможешь изменить даже ты.       - Ага, только он твой начальник. И давно уже не ребёнок. И, вообще, не нравится мне твой Максвелл. Жаль, что не смогу повлиять на твоё к нему отношение, - всё-таки перестал пялиться на несуществующее зеркало, обернулся к Александру и злобно сузил глаза. – «Эстет хренов».       Расхохотались они оба одновременно. Объяснений уже не требовалось: сегодняшние ночные разговоры дали возможность наконец высказать не высказанное прежде.       - Ладно, пусть так, но даже ты не заставишь меня любить его, - Алукард вернулся в прежнее положение, положил голову Александру на плечо. – И, сдаётся мне, он тебя ещё удивит.       - Всё может статься. Но если так случится, то разбираться с этим только мне.       Вампир вздохнул:       - Нет, ты неисправим. Хорошо. Вернёмся к расследованию. Что он тебе рассказал: что они выяснили?       - Они нашли его. Он и не прятался, такое впечатление.       - Кто он?       - Молодой монах. Я его не знаю. А вот отдел, где он работал, знаю очень хорошо. И руководителя – лично.       - Что, тоже секретный?       - Сам по себе – нет, но есть особо секретные управления, и то, чем они занимаются, находится под грифом «Совершенно секретно». Тайные знания, священные реликвии.       - Называй вещи своими именами - магия.       - Да, и магия, - Александр согласился и замолчал ненадолго. – Все мы, в том числе, «Искариот», пользуемся плодами их исследований, их открытиями. То, что я умею, то, что умеют мои ребята - во многом заслуга этих людей. Теоретики, но есть и практики, и очень мощные. Моя регенерация – дело рук их начальника.       - Я так и думал. Ну, что-то такое предполагал.       - Откуда ты мог это узнать?       - Как откуда? Я же прорвал его защиту. Я разрушал тот щит, который он создал там. Я не мог не почувствовать природу этой магии. Мне сразу стало ясно, что сделано это тем, кто использует Священное Писание, - Алукард сделал паузу. – Я поначалу решил, что это ты сам. С тебя бы сталось, тем более - в ту ночь: желание утереть мне нос, так сказать, наплевав на все распоряжения руководства. Но быстро понял, что это не так.       Александр ничего не говорил, ожидая, будет ли окончание у этого объяснения. Алукард нагнулся за стоящим на полу бокалом, допил остатки вина и только потом продолжил:       - Слишком много брешей. Ты бы сделал надёжней. Слабовато, - вампир вдруг замолчал, повернулся к Андерсону.       Взгляд был долгим, словно оценивающим, можно ли сказать ещё что-то, пока не сказанное. Взгляд был проникающим. «Я бы просто тебя узнал. Не спрашивай - как». Александр не сразу осознал, что вампир сказал ему это, не раскрывая рта. Он впервые без сопротивления, даже не задумываясь, позволил этому произойти - позволил кому-то проникнуть в сознание, потому что хотел этого сам. «Я и не спрашиваю. Это тот самый случай, когда слова не нужны. Тот самый, Ал». Он впервые не просто позволил кому-то прочесть то, о чём подумал - он впервые подумал для кого-то, желая быть прочтённым. И ему почему-то было легко сделать это, так легко, словно иначе и быть не могло. Алукард улыбнулся и снова заговорил вслух, откинувшись на спину:       - Его колдовства хватило, чтобы задержать твоих людей и даже меня. Это было сделано надёжно, и он, конечно, не слаб.       - Он имел такую репутацию, такие способности, что немудрено. Действовал он точно в спешке, но сделал то, что сделал. Так что - да, он не слаб. Он ничего не сказал: ни о причинах, ни о целях, ни о сообщниках, если таковые и были. Хотя, предполагаю, к нему применяли методы, после применения которых языки развязываются и не у таких пацанов. Я знаю, как работает Максвелл.       - Твой Максвелл ещё и садист, - Алукард поморщился.       - Не садист. Инквизитор. Он только ведёт допрос. И ведёт его очень грамотно, надо сказать. Но – да: он жёсткий и может быть жестоким.       - Понятно. А руки пусть марает кто-нибудь другой.       - Да. Иначе ничего не получится. Этому есть вполне разумное объяснение, и всё это вовсе не значит, что инквизиторы не берут на себя ответственности. Но давай не будем опять скатываться в обсуждение достоинств и недостатков Энрико Максвелла.       Алукард поцеловал Александра в плечо:       - Не смог удержаться. Молчу, продолжай. И что теперь?       - С ним – всё. Они сделали всё, что могли, и будут искать дальше: на связь с «Миллениум» ничто не указывает, но надо убедиться, что нет «крыс».       - Его уже нет?       - Завтра. Вернее, уже сегодня. Максвелл предоставил ему право на последнее желание.       Алукард фыркнул и вопросительно изогнул бровь.       - Встретиться со мной.       - И ты пойдёшь?       Андерсон кивнул.       - Ты станешь с ним разговаривать? Ты из-за этой сволочи чуть не отправился на тот свет! Ты ему ещё грехи отпусти! – вампир взвился, просто полыхнул гневом.       - Успокойся, - Александр мягко, но очень настойчиво вернул Алукарда на место. – Не из-за него. Всё, что он сделал – попытался оставить меня один на один с действительно сильным противником. Неудачная попытка. Был ли он в сговоре с врагом или не был – всё одно: есть в этом что-то безумное, особенно - если знаешь, кем он был, чьим учеником и практически правой рукой. Кстати, от исповеди он отказался. Но я пойду. Последнее желание приговорённого свято, кто бы он там ни был. И ещё: у меня есть чувство, что мне это надо сделать. Я пойду. Я хочу услышать, что он скажет, зачем ему нужен именно я.       - В глаза ему хочешь посмотреть, да? Вдруг покается, - глубокий вздох. – Не покается, даже не надейся. Но поступай, как считаешь нужным. Если ты решил что-то, то переубедить тебя – утопия.       - Это верно. Без вариантов.       Они снова замолчали. Время не остановить, но можно поймать последние оставшиеся до рассвета минуты. Не тратить их ни на что, кроме того, кто сейчас рядом.       - Ты не спал ни секунды сегодня.       - Ерунда. Я делал сегодня только то, что хотел делать. Я не часто могу себе такое позволить. Подожди, - Андерсон изобразил удивлённое выражение, - неужели тебя мучает совесть по этому поводу?       - Ага, мучает ужасно. Ты не представляешь – как, - короткий смешок. – Особенно, учитывая, что сам я сейчас точно отправлюсь спать, потому что ты меня, как обычно, страшно измотал, - уставшее и томное выражение лица, сразу же сменившееся оживлённым. - Нет, буду сегодня честным: сил у меня много. И всё-таки буду бессовестным. Позволь себе ещё чуть-чуть, со мной: у одержимых тоже много сил – мне ли не знать.       Александр почувствовал прохладную ладонь на своём бедре, волнующую, настойчивую, обнял Алукарда, дотронулся губами до уха и угрожающе прошептал:       - От одержимости нужно избавляться. Ты верно заметил: я специалист, мне ли бояться её? Так что держись, демон.       Он поймал вцепившуюся в бедро руку, перехватил вторую, подмял вампира под себя и, глядя в горящие притворным возмущением глаза, произнёс:       - Я не играю с тобой, ты прав. Я неисправим, и – как ты там говоришь? Варвар, зверь и неотёсанный грубиян? Ну да, так и есть. Но всё это тебе принадлежит. Я так хочу, и ты так хочешь. И я обещал, что не отпущу тебя, пока ты так хочешь. Чего бы это ни стоило.       Алукард ничего не сказал, лежал, не шевелясь, только вспыхнуло что-то в миндалевидных глазах – секунда, миг, мимолётное выражение, определить которое не представлялось возможным. Торжество? Упоение властью, демон? Или страх, который ты не можешь не испытывать при мысли, чего это может стоить? Или… А, собственно, какое это имеет значение, когда я готов платить по любому счёту?       - Чего бы мне это ни стоило, - уверенно повторил он. – Я люблю тебя.