Последний сон

Глава 7

Приговорённый

Пусть всё будет без причин. Есть, как есть, а то, что будет, Пусть никто не различит. Э. Шклярский «Мы, как трепетные птицы»

1

      Андерсон здесь не бывал прежде никогда – в подземных этажах здания, занимаемого отделом «Искариот», в подземельях, где инквизиторы держали узников и казнили. А вот Хайнкель бывала и даже приводила приговоры в исполнение. Он был благодарен судьбе, что его минула чаша сия, и что его предпочитали с самого начала использовать там, где он был лучшим. И никогда – здесь. Его называли «Палач», но, по сути, палачом он никогда не был. Убийцей был, карателем – вероятно, но его жертвы всегда были очень хорошо вооружены и крайне опасны для обычных людей, и сталкивался с ними он именно тогда, когда они выступали в полную силу и во всеоружии. Он был лучшим на войне, в поединках, в сражениях лицом к лицу. Он не жалел тех, кто попадал сюда, но это была не его работа, точно не его.       Комната, в которой ему предстояло разговаривать с приговорённым преступником, не имела углов – стены смыкались кругом, как колодец, только наверху не было видно неба: сверху нависал и давил низкий потолок. Или не настолько уж и низкий, но тёмно-серые каменные стены, неяркий электрический свет, распространяемый светильниками, выполненными в виде факелов, и круглая замкнутость небольшого по площади помещения создавали ощущение у находящегося здесь, что его чьей-то злой волей перенесло из конца двадцатого века в глухое и мрачное средневековье. Посередине комнаты стоял стол и пара стульев. Мебели больше не было. Не было здесь и зловещих приспособлений и шкафов, хранящих в себе страшные инструменты для пыток. Вся эта жуть давно уже не использовалась инквизиторами Римско-католической церкви. Развитие цивилизации давало возможность и в таких делах действовать теперь иначе, но это не означало, что допрашиваемый испытывал тут исключительно приятные ощущения и забывал о страхе и боли. Совершенно не означало.       Александр не стал садиться. Ждал, стоя лицом к двери. Он пришёл сюда самым ранним утром, почти на рассвете. Впрочем, такова и была договорённость с Максвеллом. Энрико тоже был здесь: ожидал в соседнем помещении, когда всё закончится, и можно будет отдать последний приказ и порасспросить о сути разговора. Скрип двери прервал размышления: узника ввели в камеру и их оставили наедине.       Действительно, очень молод – с виду так вовсе мальчишка. Светло-рыжие волосы, худощавое телосложение, среднего роста. Внешность юноши можно было бы назвать, пожалуй, нежной: черты тонкие, подходящие скорее женщине, чем парню. Лицо очень бледное, и под глазами тёмные тени. А вот сами глаза… Тёмно-голубые, почти синие, светящиеся каким-то лихорадочным блеском, выделялись, горели на этом бледном веснушчатом лице. Заклятия или травы. Хотя они и без трав там все такие, в Таинствах, со странными глазами. Александру показалось, что он где-то когда-то видел эти глаза, но он не смог припомнить – где и когда.       Узник стоял, смотрел на Александра в упор и молчал.       - Как тебя зовут, святой отец?       - Это имеет теперь крайне мало значения. Но называй меня Киллиан, - голос был глубоким, обволакивающим, грудным, совершенно не соответствующим такой хрупкой внешности.       Ирландец. Бенедиктинец-ирландец.       - Ты не хочешь садиться, отец Киллиан? Не думаю, что тебе легко стоять.       - Благодарю за заботу. Но я всё-таки буду разговаривать с тобой так.       Гордый, дерзкий, независимый. Что ж? Его выбор.       - Так что тебе нужно от меня, Киллиан? Какова цель последнего в твоей земной жизни желания?       Киллиан ответил, криво улыбнувшись:       - А что, если цели у меня нет? Просто хотел посмотреть на тебя, регенератор, живая легенда Тринадцатого отдела. Ты – цель, которой мне не удалось достичь, паладин Александр Андерсон. Истребитель чудовищ.       Ирония в его голосе? Или это последствия бессонной ночи и искажённое восприятие реальности?       - Я перед тобой. И, если тебе нечего сказать, то позволь тогда мне самому задать тебе несколько вопросов. Ты ведь не будешь против?       - Допросов с меня довольно, но тебе я сделаю такое одолжение, раз уж ты исполнил мою просьбу и пришёл сюда. Спрашивай.       Андерсон почувствовал раздражение от неприкрытой бравады этого приговорённого к смерти человека. Ладно, в конце концов, раз он утверждает, что у него нет никаких целей и темы для последнего в его жизни разговора, а вопросы так и вертятся в голове, надо задать их. По всему складывалось впечатление, что и ответы будут. Нет цели? Хотел просто посмотреть? Сдаётся мне, что ты лукавишь, сынок.       - Почему ты отказался от исповеди? Неужели ты настолько утратил веру, что предполагаешь, что святость этого таинства будет нарушена после твоей смерти?       - Ха, ошибаешься. Я всё равно не смог бы рассказать больше, чем сказал вам: я делал всё по собственной воле. А каяться мне не в чем. И перед кем каяться? - глаза сверкнули недобро. – Ты считаешь, что тут кто-то вправе отпустить мне грехи? Я скоро предстану перед Ним. И только Он будет решать мою участь, и только Он вправе выносить приговор, виновен я или нет, и буду ли я прощён. Я готов к этому, отец Александр. Готов к тому, что прощения мне могут и не дать.       - Гордыня. И глупость. Но я не собираюсь читать тебе проповеди: поздно.       Александр вдруг понял, что он хочет узнать, что хочет услышать от этого одержимого какой-то бредовой верой или идеей монаха.       - Киллиан, давай опустим вопросы обрядов и таинств. Скажи мне по-человечески, положа руку на сердце: как ты мог пойти на то, на что пошёл? Предать свою веру, своих братьев, подвести своего руководителя. Чем могли купить тебя эти твари? Я не понимаю. И дело тут не в том, что ты желал моей гибели. Ты, полагаю, прекрасно знаешь, что каждый из «Искариотов» готов умереть в любую минуту. Не обо мне речь. Дело в тебе.       Узник молчал, продолжая смотреть Андерсону прямо в глаза. Его лицо вдруг озарилось какой-то ненормальной улыбкой, и он заговорил, уверенно и быстро, не повышая свой глубокий голос:       - Подталкиваешь всё же к раскаянию. Ты думаешь, что меня купили. А ты не предполагаешь, что я сделал это из убеждений и уверенности в том, что всё делаю правильно? Ты спрашиваешь меня про отступничество от веры. А епископ Максвелл не предаёт свою веру, когда вступает в странные соглашения с еретичкой, держащей, к тому же, на службе чудовищ?       Александр начал терять терпение:       - О чём ты, мальчик? Ты судишь Максвелла? Оставим вопросы веры. У тебя уже нет времени обсуждать со мной их. Но «Хеллсинг» защищает людей, и сейчас это главное. С кем был ты? С теми, кто объявил войну человечеству и человечности. Они – нелюди, нежить. Ты понимаешь разницу?       Юноша засмеялся зловещим смехом и внезапно тронулся с места в сторону Александра:       - Не о тебе речь, ты сказал? Нелюди, нежить? Это ты мне говоришь? Ты…       Андерсон начал понимать, что происходит, но остановить приступ гнева он уже не мог. Два широких шага – он стоял, нависая над узником, глядя сверху вниз ему в глаза, прорычал:       - Договаривай.       - Нос-фе-ра-ту А-лу-ка-ард, - буквально пропел бенедиктинец, растягивая губы в гадкой улыбке. – А, Андерсон? Он о-о-очень хорош, должно быть, если ты забыл, что ты должен делать на самом деле с такими, как он. Хорош ведь, а, убийца нежити?       Александр схватил его за грудки, рванул на себя, отрывая от пола, и уже не прорычал, а прошипел:       - Скажи ещё слово. Хотя бы слово, смельчак.       - Ну, давай, убей меня, Андерсон. Мне всё равно, кто из вас меня убьёт, - Киллиан так и не повысил голоса, напротив – перешёл на шёпот, говоря быстро, глядя своими безумно-синими глазами, практически принуждая сделать то, чего собственно и хотел от этой встречи.       Желание свернуть ему шею или размозжить голову о ближайшую стену было практически неодолимым. Александр остановил себя, остановил в последний момент. «Всё равно», говоришь? Нет, ты не получишь того, чего ты ждёшь. Ты и так уже получил достаточно. Он отпустил монаха и направился в сторону выхода, бросив через плечо:       - Бог тебе судья, отец Киллиан. Прощай.       И услышал, уже почти дотронувшись до звонка, вызывающего конвой:       - Мне плевать на твой моральный облик, на твои грехи и на нарушение тобой обетов и правил. На то, с кем ты спишь. Трахай ты хоть самого дьявола, Андерсон. Но вы не нужны на одной стороне в этой войне. И вы не будете.       Александр обернулся и смотрел в его глаза, уже не горевшие безумным огнём, а холодные и спокойные. Смотрел, не отводя взгляда, но не произнёс больше ни слова. Конвой появился быстро, узника увели, он вышел следом. Максвелл ждал за дверью. Они поднимались по лестнице вверх. Когда они были уже довольно высоко, из глубокой тени, из ниши внизу вышел глава отдела Таинств и Священных Реликвий кардинал Риккардо Лукас, провожая их долгим взглядом стальных расчётливых глаз – глаз мага высшей категории.

2

      Он рассказал Максвеллу всё, кроме деталей, которые не мог рассказать. Энрико был явно разочарован, не услышав ничего нового, и выразил недоумение: желание приговорённого видеть лично Александра и говорить с ним выглядело абсолютно бессмысленным. Выпив по чашке кофе у Максвелла в офисе, они разошлись по своим делам. Александр весь день был под гнётом утреннего разговора. Не было ни страха из-за услышанного, ни досады из-за того, что его так легко спровоцировали. Было омерзение – такое, что хотелось вымыться. От этого мрачного места, от этого разговора, вскрывшего самые тяжкие его грехи и самые глубокие переживания: мальчишка вывернул его наизнанку. От себя самого. И ещё что-то, что он приписал, в конце концов, бессонной ночи и так не смог определить одним словом.       Они про нас знают. Тот красноволосый вампир, этот мальчишка-монах. Откуда? Ватикан… «Миллениум»… О чём ещё они знают? «Скорее всего, у них есть кто-то в «Хеллсинг»», «Он следит за нами, за всеми», «Он всех просчитывает». Что означали последние слова Киллиана? О чём вчера недоговаривал Максвелл? Какова во всём этом роль кардинала Риккардо, и есть ли она? И… Что ему известно?       Мысли путались, связи не выстраивались. «Мы все встанем именно на те места и впишемся в те роли, которые он нам назначил». Андерсон не боялся этого, но чувство было нехорошее.       Домой он пришёл с чётким пониманием, что спать будет как убитый. Он был не в состоянии чем-то заниматься (осколки зеркала он убрал ещё утром после отбытия Алукарда, перед выходом из дома на эту проклятую встречу), но до душа он всё-таки добрался. Ощущение, что надо вымыться, так и не проходило до вечера. Какой бы глупостью это ни казалось, но оно оправдалось: вода сняла напряжение, и после он просто рухнул в кровать и уснул моментально.       Его разбудило лёгкое поглаживание по волосам. Он даже удивился, что проснулся от столь невесомых прикосновений: спал он, действительно, как убитый. Алукард сидел на краю постели и смотрел на него.       - Ты давно здесь? И сколько сейчас времени?       - Недавно. Часа три ночи. Или давно?.. – задумчиво, словно пытаясь сосчитать. - С час где-то.       Александр посмотрел на вампира как на сумасшедшего:       - Почему не разбудил раньше?       - Не хотел. Люди ночью спят, а ты вчера не спал вовсе. Я не собирался приходить. Но пришёл.       - И не собирался будить. Но разбудил. В своём репертуаре.       - Могу уйти. Но не хочу, - отрешённым тоном.       Андерсон еле удержался от смеха. Оскорблённое в лучших чувствах «сиятельство».       - Ну, чего ты там сидишь? Иди сюда.       Упрашивать Алукарда ему не пришлось. Александр всё-таки рассмеялся, когда тот влетел под одеяло практически мгновенно, прямо в одежде, скинув только сапоги. Сбросил одеяло на пол, уселся верхом. От задумчивости и отрешённости не осталось и следа.       - Ты мне расскажешь о встрече с этим смертником?       - Да, обязательно. После. Чуть позже, - Александр возился с одной из пуговиц на дорогом костюме, думая, а не оторвать ли их все к чертям, чтоб не мучиться, и ему было совсем не до того, чтобы сейчас о чём бы то ни было говорить.       - А всё-таки ты устал. Я чувствую. Знаешь что? – Алукард накрыл руку Александра своей, уверенными и быстрыми движениями помогая расстегнуть одежду, склоняясь, дотрагиваясь губами до губ. - Отказывать себе в том, чего мне очень хочется, я не умею. Это всем известно. К тому же, твои сверхспособности изничтожить не сможет никакая усталость. Это тоже известно всем… хм… присутствующим. Так что ты не дёргайся: я всё устрою сам.       - Ну да. А я расслаблюсь и получу максимум удовольствия. Я в твоих руках и «посмотрим, надолго ли меня хватит».       Алукард очень легко прикусил кожу на предплечье, проворчав: «Нашёл, что припомнить, Иуда», - и добавил, весело сверкнув глазами: «Но я имел в виду всего-навсего смену ролей. Добровольную».       - «Всего-навсего»?! «Добровольную»?! Спятил?       Александр хотел уже влепить вампиру затрещину, но то ли на него навалилась усталость, а то ли спятил он сам от жаркой сладости, и жар этот разливался от паха по всему телу, и ему, вправду, захотелось этого, и он опустил руку в чёрные волосы:       - Только давай без членовредительства и клыков.       - Это значит – да?       - Это значит – да.       Александр приподнял голову, поймал торжествующий взгляд, смирил взбрыкнувшее вновь желание дать оплеуху и откинулся на подушку. Поглаживая шёлковые волосы, тихо сказал:       - Но опасаюсь, что «не дёргаться» не получится. Ты же знаешь...       - Знаю. Всё, молчи.       Его обволокло бархатом.       Прохладный шёлк, обжигающие прикосновения, слова, от которых туманится рассудок, и хочется слышать их снова и снова. Низкий шёпот стихии. Стон ветра. Сплетение. Поиск себя в другом, отражение другого в себе. Соединение. Слияние с тьмой. Растворение в свете.       Его заполнило огнём.       После Александр рассказывал об утренних событиях, ловя себя на том, что мысль постоянно уходит из камеры для допросов и возвращается сюда - к неяркому свету свечей, терпкому вкусу вина, причудливым теням, к мягкости красной ткани, к резкости чёрных и белых линий. Вчерашние размышления о простом и сложном казались сейчас бессмысленными. Все сомнения рассыпались в прах, развеялись, всё очистилось. То, что осталось, было прозрачным и истинным. Ему не нужно было больше думать, можно ли верить собственным глазам и чужим словам. Как люди определяют это необъяснимое состояние, это сочетание ненавязчивой сладости и лёгкой, неуловимой горечи?       Александр, какой же ты идиот всё-таки. Но, кажется, ты счастлив.       - Ты не убил его.       - Нет, потому что именно этого он и хотел. С него довольно было демонстрации моих слабостей.       - Гордый, - вампир злобно смотрел куда-то в стену. – Нет, ну что тебе помешало хотя бы по морде ему вмазать, как мне тогда?       - Сравнил тоже, - Александр хмыкнул. - Если бы я вмазал ему, как тебе тогда, то он бы получил ровно то, чего добивался: палач для исполнения приговора уже не потребовался бы.       - Ну да, и честный, и благородный. Рука не поднимается на проигравшего и обезоруженного.       - Не заводись. Ты знаешь, что я прав.       - Да, возможно. Но ты понимаешь, что это не предательство? У него был личный счёт – к тебе! Это ты – предатель, Максвелл твой – отступник! Так получается. С той стороны – так получается! Откуда у него информация? Кто ещё обладает такой же информацией? Что происходит в твоём Ватикане?!       Алукард резко прервался, так и не обернувшись, словно задавал вопросы кому-то другому, невидимому. Повисшее молчание было тяжёлым и плотным. Александр дотронулся до руки вампира, не желая продолжать разговор о том, что весь день не давало ему самому покоя, тихо сказал:       - Всё уже кончено. С ним, по крайней мере.       - С ним – да. А вообще, всё ещё впереди. Гром грянет. Скоро, очень скоро. Я чувствую тьму. Я чувствую это лучше, чем кто бы то ни было, - вампир не повышал теперь голоса, говорил ровно и жёстко.       - Ал, успокойся. Пользуемся тем, что есть сейчас.       Андерсон сжал плечо Алукарда. Тот отвернулся от стены, навалился сверху, всё ещё хищно скалясь.       - Точно. Ты всё-таки небезнадёжен. Довольно способный ученик. Вернёмся к вопросу твоих слабостей?       - Непременно. И не откладывая, - Александр прижался губами к прохладным губам.       Он не стал рассказывать Алукарду о последних словах Киллиана. Тяжёлое чувство, оставленное утренней встречей, притаилось, но не исчезло, и теперь он мог выразить его одним словом, но произносить это слово вслух он не хотел. Всё его существо противилось этому, и соглашаться с этим он не собирался. Он тоже знал, что буря грянет очень скоро, что её не избежать, но назло всем предчувствиям одержимо-жадно брал всё имеющееся в их распоряжении время, впитывая в себя каждый миг, впечатывая в себя каждое слово, каждый взгляд, каждое движение темноволосого демона, привязавшего себя к нему. Приговорившего его к себе.       - Алекс.       - Что? Ты хочешь, чтобы я сказал тебе что-нибудь?       Пауза.       - Люби меня, Александр. Так, как умеешь только ты.