Последний сон

Глава 8

Гвоздь

Я - пущенная стрела. Прости. Э. Шклярский. «Я - пущенная стрела»

1

      Рабочий день снова затянулся. Энрико даже не заметил, когда успело стемнеть, и теперь, откинувшись на спинку кресла, раздумывал, отправиться ли ему спать или вернуться к делам. У него не было никаких сомнений в том, что в здании в этот час никого, кроме него, уже нет (последним, как это часто бывало, оставался верный Рональдо, но и он уже ушёл). Энрико остановился на промежуточном решении - перерыв. Он потянулся, опустил крышку своего лэптопа, затем поднялся, отправился к имеющемуся в его офисе бару и извлёк оттуда бутылку двенадцатилетнего «Балвени Даблвуд» [1]. Налив себе виски, он убрал бутылку на место и вернулся к столу, но не стал садиться. Он достал портсигар, подошёл к окну, широко раскрыл его и стоял теперь, глядя в ночь, куря и потягивая скотч. Ночь была сегодня безветренная, безоблачная, на небе сияла луна – большая, растущая, ещё не полная, но скоро… Максвелл смаковал мягкий вкус и наслаждался неповторимым послевкусием и думал, почему всё-таки этот Киллиан, этот любимец кардинала Лукаса, имевший возможность получить всё (и получить совершенно законным и заслуженным образом), совершил своё преступление. Эти раздумья одолевали епископа с самого начала, после первого же столкновения с обвиняемым, после первого допроса: как только у него выдавалась свободная минутка, он погружался в решение этой загадки, выстраивая версии. А версии не выстраивались.       У Максвелла не было никаких сомнений в своём приговоре. Даже если парень не вступал в сговор с врагом и действовал, как он утверждал, по своей воле, это принципиально ничего не меняло: покушения на кого-то из «Искариот» были равноценны покушениям на незыблемость основ, то есть – однозначно преступлением против Церкви (в конце концов, ради чего мы существуем, что защищаем?). Киллиан не скрывал, что относится к ним ко всем несколько свысока, возможно, даже с презрением, но, кажется, именно потому, что был противником убийства как способа решения тех или иных проблем (скорее всего, избрал такой путь ещё в детстве, вне зависимости от веры, тяжело и глубоко пережив гибель отца-боевика), а они не гнушались ничем (пусть даже во имя Господа). Получалось некое запутанное противоречие. Даже осуждая их методы, даже считая их исчадиями ада, он сам не должен бы был пойти на убийство. И всё же пошёл: поспособствовал тому, что Тринадцатый отдел чуть было не лишился лучшего бойца, и даже после провала, уже в тюрьме, он искренне желал Андерсону (а то и ещё кому) смерти. Ничего, кроме «тут что-то личное», Максвеллу на ум не приходило. Не пришло и сейчас. К тому же - это странное последнее желание (при отказе от исповеди!), косвенно подтверждающее версию о личной неприязни.       Загадка изводила Энрико. Невозможность её разгадать из-за недостаточности данных и абсолютного непонимания, где получить их, выводила почему-то его из себя. Он никак не мог смириться с тем, что не раскрыл дело до конца, он интуитивно чувствовал, что кроется за всем этим нечто важное, о чём ему не мешало бы знать. Всё, что рассказал ему Александр, точь-в-точь повторяло уже не раз слышанные им от обвиняемого, ничего не объясняющие слова. Подвергать сомнению правдивость Андерсона он не стал, но теперь подумал – а не напрасно ли? Александр всегда был откровенен (если вообще о чём-либо говорил) и прямолинеен, но даже самый малый шанс нельзя сбрасывать со счетов: что, если он о чём-то умолчал? Максвелл пожалел о том, что зря отказался на этот раз от обычной в таких случаях практики с прослушкой, и о том (в очередной раз), что не обладает способностью прочесть чужие мысли, и тут же нашёл ответ: кардинал Риккардо Лукас. Старик, стариком не выглядящий, один из самых влиятельных людей в Ватикане (как предполагал Энрико) знал, что было на уме и на душе у его любимого ученика – не мог не знать после их свидания в камере смертников. И ещё: в том, что кардинал может обладать самыми фантастическими способностями и владеет техниками очень высоких уровней, Максвелл не сомневался. Оставался один вопрос: как приблизиться к нему и получить необходимое? Максвелл не мог не замечать, что Лукас был тем самым, редким в его окружении, человеком, который не испытывал неприязни ни к нему, ни к его отделу. Получив от Андерсона подтверждение слухам (распространённым, но никем до того не доказанным) о том, что Его Высокопреосвященство когда-то участвовал (и довольно активно, по всему судя) в создании их подразделения, Энрико перестал удивляться отношению кардинала. И всё это было очень неплохо. И, тем не менее, с какого бока подойти к решению задачи, как сблизиться с умнейшим и влиятельнейшим человеком Ватикана настолько, чтобы рассчитывать на помощь, чтобы быть допущенным к нужным (вероятно, секретным) сведениям, Максвелл пока даже не предполагал. С другой стороны, раз путь нащупан, то и возможность пройти его и достичь цели так или иначе найдётся: епископ был очень целеустремлённым и изворотливым и прекрасно знал о себе это.       Он сделал глоток, допив то, что было в стакане, и хотел было уже вернуться за стол: у него появилось настроение ещё поработать.       - Buonasera, - раздалось за спиной. - Eccellenza. [2]

***

      Энрико вздрогнул от неожиданности, но тут же коротко улыбнулся и, быстро взяв себя в руки, повернулся к ночному гостю, убрав улыбку с лица. Он приветствовал гостя подобающим образом, стараясь ничем не выдать своего состояния, но ощущая только одно: сердце сейчас выскочит из груди от волнения - кардинал Риккардо Лукас пришёл к нему сам. «Почему не организовал встречу днём и у себя?», «Дверь была заперта, я точно знаю. Как он попал в кабинет?», «Он опасен, будь настороже», - вереница мыслей пробежала в голове. Максвелл изгнал их все. Он предложил высокому гостю кресло, сам остался стоять у своего рабочего стола в ожидании услышать, что привело кардинала сюда в столь неурочный час.       - Я бы предпочёл взять неформальный тон. Надеюсь, ты не будешь против, - запросто начал Лукас, - Энрико?       Волнение чуть не сменилось ликованием, но Максвелл подавил его: рано радоваться, прежде нужно выслушать, с чем к нему явился глава отдела Таинств, накануне буквально, между прочим, безвозвратно потерявший любимого ученика и вероятного преемника. Он чуть склонил голову и приложил правую руку к груди:       - Как вам будет угодно, Ваше Высокопреосвященство.       - Ну, вот тебе и «неформальный тон», - усмехнулся кардинал. – Впрочем, пусть будет так, как комфортно для тебя. Надеюсь, я не нанёс тебе оскорбления своим обращением на ты?       - Напротив. Я бы сказал, что мне лестно ваше обращение и предложение неформального тона, - Максвелл сейчас был абсолютно искренним, что случалось с ним отнюдь не часто.       - Ну, вот и прекрасно, - Лукас обвёл офис взглядом. - Разговор нам предстоит серьёзный, день сегодня был тяжёлый, и, если бы ты угостил меня тем, что пил только что сам, я бы не отказался, - он указал на пустой стакан. – Скотч? Я не ошибаюсь?       - Не ошибаетесь, Ваше Высокопреосвященство.       Чувствуя себя немного смущённым (что случалось с ним ещё реже моментов искренности), Энрико проследовал к бару. Лукас принял стакан, какое-то время вращал его, вдыхая аромат, после отпил немного и удовлетворённо качнул головой: «Хороший вкус, епископ Максвелл». Он сделал жест, приглашающий Максвелла занять место за столом, сделал ещё глоток.       - Прежде чем я перейду к делу, - начал он, - позволь мне поинтересоваться: что ты думаешь по поводу недавней аудиенции, данной тебе Его Святейшеством?       Максвелл сел за стол, приложился, в свою очередь, к стакану, и тут же вся неуверенность, даже некоторая робость перед кардиналом, все сомнения, опасения, волнения – всё, что мешало ему, заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке, исчезло, и он вступил в разговор, уверенный в себе, будто каждый день вёл приватные беседы с лицами, подобными сегодняшнему визитёру:       - Я, как вы понимаете, имел время, чтобы обдумать всё, что я услышал от Его Святейшества. Это карт-бланш. Хоть информация и была преподнесена в несколько завуалированной форме, она не может быть истолкована иначе. Я не сомневаюсь, что в самое ближайшее время будет отдан приказ о мобилизации. Я также не сомневаюсь, что возглавить кампанию доверят мне. У меня есть некоторые сомнения по части состава нашей армии, а также по части наших… целей. Но я полагаю, что вы развеете эти сомнения?       - Ты умён и проницателен. Безусловно. Для этого я здесь, - в глазах кардинала на мгновение сверкнула сталь. – Итак, ты готов и, кажется, доволен предстоящей тебе миссией?       - Как может быть иначе?! – воскликнул Энрико и усмехнулся: - Я благодарил Господа за то, что Он услышал мои к Нему воззвания, и что мне не пришлось ничего делать самому: повлиять на политику и мнение Его Святейшества пока не в моих силах. Я думал о том, что и на земле кому-то обязан оказанным мне доверием, - он легко поклонился. - Я должен поблагодарить вас.       Лукас махнул рукой:       - Не прибедняйся. Благодарность принята, хотя я думаю, что ты не склонен недооценивать себя, и что ты понимаешь, что такой чести удостоился не за красивые глаза. Но ты также должен понимать, что оказанное доверие придётся ещё оправдать, - кардинал пресёк коротким жестом попытку Максвелла ответить. – Ты понимаешь, я знаю. Теперь я отвечу на оставшиеся у тебя вопросы. Первое – состав армии, которой ты будешь командовать. У тебя возникло подозрение, что это не только твои «Искариоты»? Ты прав. К нам примкнут рыцари Мальтийского [3] и ещё нескольких орденов. Они так же, как и ты, сочли за честь для себя участвовать в этой войне. Ты можешь рассчитывать в общей сложности на силы трёхтысячной армии рыцарей. Что же касается наших целей…       Кардинал прервался, сделал маленький глоток и продолжил:       - Кто как не мы, епископ Максвелл, кто как не мы? И ты видишь наши цели не хуже меня. Если же ты сомневаешься, то я скажу тебе так: ты как главнокомандующий вправе отдать приказ на уничтожение всех, кто окажется на нашем пути.       Максвелл подался вперёд:       - У меня нет никаких сомнений в том, какова должна быть наша роль, Ваше Высокопреосвященство. Играть на вторых ролях – вот что неприемлемо и, я уверен, не угодно Господу нашему! Но, - он вернулся в прежнее положение и уточнил всё же: - Означает ли это…       - Да, - отрезал Лукас. – Всех, кто встанет на пути. Это твой крестовый поход, епископ, - он смягчил свой тон: - И последнее, что касается лично тебя, Энрико. Командующий воинством получит титул. Персональный архиепископ [4]. Его Святейшество уже принял решение.       Энрико вцепился в подлокотники кресла, всеми силами удерживая себя от выказывания эмоций: от того, чтобы не вскочить с места и не издать торжествующий возглас. Он не замечал, насколько далёким от благостного и дружелюбного было сейчас выражение наблюдающих за ним стальных глаз. Кардинал, впрочем, тут же сдержанно улыбнулся, останавливая жестом руки все возможные возгласы и слова:       - Знаю, что ты примешь это… - он сделал паузу, прикрыл глаза, заговорил ровным, без интонаций голосом: - …с благодарностью и смирением. Выступаем мы скоро. Насколько? По моим данным – очень скоро: это вопрос нескольких дней. Ты получишь сигнал и сделаешь свой ход.       Серые глаза открылись, и по спине Энрико пробежал холодок: Лукас озвучил его мысли и дал ответ на вопрос, что он хотел задать, но не успел, и теперь смотрел ему в глаза, удерживая его – будто сковав взгляды невидимой цепью. Максвелл попробовал моргнуть и не смог. Он дёрнул головой, словно стряхивая наваждение, и преуспел. И тут же услышал:       - Ты умён и проницателен. И недоверчив. Прости, но это было необходимо, чтобы не было сомнений, - голос кардинала звучал успокаивающе. - А я не откажусь ещё от стаканчика.       Энрико отправился за бутылкой, вернулся, разлил виски по стаканам. Ему не стало сейчас страшно: неприятное (крайне неприятное!) чувство, когда волей кто-то овладевает, ушло очень быстро, а к тому, что Лукас способен на такие штучки, он уже себя подготовил после разговора в ресторане с Александром.       - Ваше Высокопреосвященство, - он приподнял свой стакан, извлекая из своего богатого арсенала улыбок самую неотразимую.       - За новые горизонты! - улыбнулся Лукас в ответ.       Они выпили, и Максвелл, ощущая, как приятно разливается по телу тепло, спросил:       - О каких сомнениях вы говорили? Мне не послышалось.       - Нет, не послышалось, - Лукас отвёл взгляд в сторону, будто смотрел в чёрное небо за окном, помолчал. – Мы прояснили наши позиции по поводу предстоящих событий. Ты узнал подробнее, чем во время аудиенции, что тебе предстоит. Всё это хорошо. Но теперь стоит перейти к проблемам, - он вновь перевёл взгляд на Энрико. – У тебя их три. И они связаны между собой.       Максвелл настороженно сузил глаза:       - Проблемы? Три?       - Три – на которых нам стоит заострить внимание, без решения которых твоя миссия невыполнима, а наша победа практически невозможна. И одна из них находится рядом, очень близко к тебе.       Энрико лихорадочно прикидывал, что из находящегося рядом с ним может составлять проблему, от которой зависит (ни больше ни меньше) исход войны. Или – кто.       - Не стоит мучить себя, теряясь в предположениях, - голос Лукаса выдрал его из размышлений. – Александр Андерсон.       Максвелл почувствовал себя так, словно его окатили холодной водой.       - Что? Александр?       - Да. Ему есть что скрывать.       Максвелл расширил один глаз, второй оставив прищуренным, и начал стучать пальцами по подлокотнику: из ступора он вышел, но занервничал. Сильно занервничал.       - Есть что скрывать… – машинально повторил он за кардиналом.       - Я недаром говорил тебе о вероятных сомнениях. Слушай меня и не перебивай. Если услышанное покажется тебе бредом или ложью, то ущипни себя, вспомни мой взгляд и просто поверь, что оно является правдой. Ну, ты готов услышать?       Максвелл сглотнул, предчувствуя нечто очень и очень недоброе, и утвердительно кивнул. Лукас начал говорить, перейдя на шелестящий жестью шёпот. Максвелл выслушал всё, не перебивая (он не смог бы, даже если б захотел: от слов кардинала он каменел и терял дар речи), и сидел теперь как громом поражённый.       - Понимаю, - голос Риккардо звучал теперь громче, но жесть исчезла из него. - В конце концов, он не просто твой подчинённый. Бывший наставник. Друг. Это трудно. Не торопись. Вспомни, что я тебе сказал – ущипни себя. Или тебе нужны… наглядные доказательства?       В стальном взгляде Энрико читал: если тебе нужно, они будут тебе предоставлены, будь уверен, хоть сейчас. Он отрицательно качнул головой, опрокинул в себя весь виски, что был ещё в его стакане, и, понемногу приходя в себя, схватился за стоящий на столе телефон. Он не успел дотронуться до кнопки быстрого вызова - трубка вырвалась из рук, взлетела и грохнулась обратно на аппарат. Максвелла вдавило в кресло, он дёрнулся – давление усилилось. В глазах потемнело.       - Успокойся, - услышал он, открыв глаза, упираясь взглядом в огромный рубин, что сверкал на среднем пальце руки, протягивающей ему стакан чистой воды. Он попробовал пошевелиться – тело послушалось, и он, взяв стакан из руки кардинала, с жадностью начал пить.       - И не вздумай вести с ним душеспасительные беседы, - продолжил Лукас таким тоном, будто ничего необычного не было сказано и не произошло. - Я не для этого поведал тебе сию тайну. Ты, наш главнокомандующий в предстоящей битве, обязан знать обо всём, что может разрушить наши планы или помешать их реализации, - он смотрел на Максвелла внимательно, словно изучая и оценивая, что и в какой форме сказать. – Ты обязан всё предусмотреть, но не вздумай пытаться его уничтожить. Впрочем, я думаю, что ты и сам поймёшь, когда остынешь, что без него ты не справишься со второй проблемой.       - Алукард? – выдавил Энрико.       - Да. И третья - Интегра Хеллсинг. Хозяйка и её чудовище, «Хеллсинг» – это в некотором смысле единая для нас проблема. Но они и не одно и то же, а потому, как нейтрализовать женщину, которая тебе, ко всему прочему, нравится – ведь так? - ты решишь сам. Не смотри на меня так, будто не понимаешь, о чём речь. Мы достаточно далеко зашли и можем называть вещи своими именами. Каждый из нас подвергался искушениям, и каждый в состоянии справиться с ними. О ней я не добавлю более ничего: я сказал, ты услышал, - кардинал ненадолго прервался. – Что касается вампира, я подскажу тебе способ.       Энрико посмотрел вверх, сделал глубокий вдох, сидел неподвижно и молча какое-то время. Потом сказал:       - Если то, что вы рассказали, правда, как мы добьёмся от него того, что необходимо? Без насилия.       - Да, да, конечно. Потому ты и должен был узнать обо всём, - Лукас плеснул себе виски, покрутил стакан, глядя на вращение янтарной жидкости, выпил и посмотрел Максвеллу в глаза: - А кто говорит, что мы не прибегнем к насилию? Добром здесь уже ничего не решить, характер его ты знаешь, и я не собираюсь моделировать ситуацию, в которой ты с ним ведёшь откровенную беседу о его страстях, призывая к покаянию – в этом нет никакого смысла. Я сделаю так, что его отношение к вампиру станет прежним.       - Это невозможно, - проговорил Энрико.       - Это возможно. Он попросту не будет помнить ничего после событий в Рио. А, да! И, конечно, объявление войны. Время между этими событиями и нынешним днём будет заполнено в его сознании повседневностью: собственно, ничего значимого и не происходило. Что касается самого процесса - а я вижу по твоему побледневшему лицу, что тебя беспокоит это, - то он куда легче и безболезненней, чем то, что ему пришлось пережить, когда я делал его тело таким, какое оно сейчас. Он был единственным, кто пережил это.       Энрико вздрогнул: были и другие. Не зря его кинуло тогда в ресторане в холодный пот при одной только мысли о том, что делали с Александром, меняя человеческую природу на почти нечеловеческую. Лукас тем временем продолжал:       - Он очень сильный, Энрико. Не беспокойся и верь мне.       - Ваше Высокопреосвященство! – Максвелл оторвался от жутких размышлений, и его тут же осенило: - Повседневность, ничего значимого? А как же Мон-Сен-Мишель? Госпиталь? Что будет, если ему кто-то напомнит?       Лицо кардинала изменилось. Всего на мгновение, но Энрико заметил. Он голову бы дал на отсечение, что Лукас рассчитывал на его разбитое и спутанное после обилия разной информации, вызвавшей столь бурные эмоции, диаметрально друг другу противоположные в начале и конце разговора, состояние, что хотел обойти эту тему и не хотел никаких вопросов.       - Не успеют, - жёстко ответил кардинал. – Мы сделаем это, когда настанет нужный момент – всем будет не до воспоминаний и пустых разговоров. А после… - кардинал сделал глоток, всем своим видом олицетворяя спокойствие.       Максвелл напрягся, и ему стало страшно, когда он посмотрел в глаза собеседнику: холодные, непроницаемые.       - После это не будет иметь никакого значения. Будь спокоен. Ты на верном пути. Или мне стоит напомнить про избавление от сомнений? Нет? Тогда подведём итоги и перейдём к самой интересной части. Итак. Когда настанет нужный момент, ты вызовешь его к себе и предупредишь меня. А после, если ты хочешь вернуться со щитом, а не на щите, если всё ещё желаешь быть триумфатором, ты дашь ему это, - Лукас извлёк из складок одежды небольшой футляр и положил на стол перед Энрико. Надпись на футляре гласила: «III-й отдел «Матфеи», особо секретное управление по работе со Священными Реликвиями». - И скажешь то, что я скажу тебе сейчас.       За окном Энрико Максвелла шевельнулась тень. Кто-то, кто стоял, прижавшись к стене, отделился от неё и, словно устав смотреть представление стоя, сел на карниз.

2

      Оставшись наедине с собой, Максвелл поначалу пребывал в полнейшей прострации, но долго не думать ни о чём и ничего не чувствовать он не мог – это противоречило его природе. Сначала он вяло подумал о том, чем обернулось появившееся сегодня и сразу же воплощённое желание – сблизиться с кардиналом. Вопрос с тайным покровителем, разделяющим его видение роли отдела «Искариот» и Церкви в целом, теперь был ясен. Киллиан больше не занимал его: кардинал признал приговор законным и обоснованным, а все тайные сведения, способные помочь Максвеллу в предстоящей войне, кажется, уже были раскрыты. Куда уж больше? Затаившиеся эмоции мгновенно обрушились на Энрико: вялость и апатичность как рукой сняло, и его накрыла волна негодования. Он вскочил с места, плеснул себе в стакан виски, выпил его залпом.       Первым импульсом было позвонить Александру прямо сейчас и проорать в трубку все свои соображения по поводу услышанного сегодня. Он тут же одёрнул себя, вспомнив (с некоторым внутренним содроганием) эпизод с провалившейся предыдущей попыткой совершить подобный звонок, но успокоиться он уже не мог.       «Праведник! Мне он запрещает курить и косо смотрит на спиртное!» Он отбежал от стола и начал мерить кабинет широкими шагами. Остановился, схватился за голову: «С кем?! Если уж на то пошло, вокруг достаточно женщин! К тому же – живых и самых что ни на есть человеческих», - и снова продолжил движение по кабинету. Андерсону всегда было плевать на женщин, на искушения и даже на самые невинные удовольствия, и сам же Энрико неоднократно подшучивал над его аскетическим образом жизни.       КАК ТАКОЕ МОГЛО С ТОБОЙ ПРОИЗОЙТИ?!       Тут что-то не так. Лукас что-то путает: по собственной воле такого Александр не стал бы делать никогда. Он же всегда теряет контроль над собой от одного только вида неверного. Чего уж говорить о нежити. Что уж говорить об Алукарде! Да его бы стошнило от одной мысли. И это сотрудничество ему было как кость в горле с самого начала: еле удерживался. Его, что, грибами обкормили? Травами опоили? Дурман? Зачем «Хеллсинг» это делать? Какой-то, мягко говоря, странный способ вывести из игры главный козырь Тринадцатого отдела. Бред. Только не Интегра. Максвелл расхохотался, представив себе её, отдающую подобное распоряжение подчинённым, и Алукарда – единственного не побоявшегося исполнить волю хозяйки. Воистину – бред! Сам Алукард? Этот мог, с него станется. Нечисть и богохульник. Просто так, чтобы поиздеваться. «Извращенец», - Максвелла передёрнуло. Но более месяца?.. Да кем бы он ни был, даже получись это у него (его передёрнуло ещё раз), ему самому наскучило бы на следующий же день: подобной нежити доставляют удовольствие совсем иные развлечения. Тоже бред.       Что же это такое? Андерсон ничем не отличался в последнее время от себя прежнего. Разве что… Открытая бутылка дорогого вина, допитого им лично в доме Александра – вот и всё, что он смог припомнить.       Он перестал кружить по офису, остановился у стены, упёрся в неё рукой, склонил голову. Он осознавал, что не сможет прямо сейчас найти ни подтверждений словам кардинала, ни опровержений, что не захочет делать это ни завтра, ни когда бы то ни было, а ещё – то, что Лукас не солгал, ничего не выдумал. Что всё это было правдой. Горькой, отвратительной, абсолютно непонятной и необъяснимой правдой. Он подошёл к столу и налил себе снова. Он опустился в кресло и закурил, пуская дым в потолок, запивая виски разливающуюся внутри горечь. Он долго сидел так, много куря, вновь погрузившись в апатичное, бестолковое, бездумное. Ему нужно было собраться, заставить себя что-то делать – что-то, что заняло бы голову, отвлекло, заставило забыть до поры. А если не забыть, то успокоиться и сместить акценты. Расставить приоритеты, наконец. Он почти машинально подвинул к себе футляр, который так пока и не убрал в сейф.       Гвоздь святой Елены [5]. Он не смог узнать детально, каким будет действие этого артефакта. «Он станет земным воплощением гнева Господня и силы Его», - так сказал Лукас, уходя от прямых ответов и подробных описаний. Как Лукас ни старался обойти эту тему, Энрико был слишком умён, хорошо образован и подготовлен, чтобы чётко уяснить: человеком Андерсону после использования артефакта больше не быть. Какие формы примет это преображение, чем станет человек, воспользовавшийся силой гвоздя, соединившийся с ним, он не знал, но это и не имело значения. Значение имела только суть: это самопожертвование в прямом смысле слова. Он замер: «Или это я его приношу в жертву?» И тут же остановил себя: нет, сам будет решать, и почему-то нет никаких сомнений, какое примет решение, если возникнет всё же необходимость. И если забудет. Забудет. Максвеллу достаточно было одного столкновения с кардиналом лично, чтобы оценить – шкурой почувствовать – уровень мастерства и не сомневаться в том, что если уж Его Высокопреосвященство возьмётся за дело сам, вероятность достижения нужного результата будет равна ста процентам. Ну, или почти ста.       Максвелл поднялся, медленно пересёк офис. Он положил коробочку в сейф, запер сложной комбинацией тяжёлую дверцу, потом вторую – внешнюю, и вновь вернулся к своему столу.       Третья проблема. Он прикрыл глаза, перед мысленным взором появилось лицо Интегры Хеллсинг, её лучистые, умные глаза, её чудесная улыбка. «Это твой крестовый поход», - царапнуло жестяным шёпотом. Он открыл глаза, закурил. Никогда он не задавался вопросом, что для него важнее всего. Он всегда знал, чего хотел, и теперь то, чего он хотел, почти в его руках, волею Бога и при помощи людей он почти достиг этого. Он сказал бы, что близок к воплощению мечты, если бы в его лексиконе было место слову «мечта». Сиюминутные интересы, симпатии, антипатии, мелкие склоки, распри, повседневная суета – всё это меркло в сравнении с тем, что он вскоре должен был обрести. Что до объединения сил с протестантами, так то было временное соглашение, а правила расторжения, кажется, нигде не оговаривались и, уж тем более, не прописывались. Ведь так? Кто-то разве тешил себя иллюзиями? Максвелл счёл размышления об этической стороне вопроса неуместными. Это была всего-навсего заморозка конфликта, не более. «Хеллсинг» всегда были врагами и этого не изменить. Что же касается её судьбы… Она заслуживает особенного отношения, и это нельзя отрицать. Что ж? Выбор у неё будет.       Максвелл возвращался к привычному для него состоянию, выстраивая планы, вычерчивая схемы, рисуя то будущее, которое необходимо было ему. Горечь растворялась, и он мыслил теперь иначе. Что бы ни говорил Лукас о возможностях и силе Алукарда, Энрико не видел предопределённости, обречённости: для Андерсона – на самопожертвование, для себя – на жертвоприношение. Гвоздь – это крайняя мера, средство, которое может быть использовано, если не сработают все остальные, коих у Александра в запасе было достаточно. Если же всё-таки артефакт придётся использовать, то такой жертвой можно искупить каких угодно демонов. Так сейчас виделось Энрико то, что ещё с полчаса назад пугало и повергало в уныние: не принесение в жертву, но возможность искупления и очищения.       Энрико посмотрел на часы. Ложиться спать смысла уже не было, да и сна не было ни в одном глазу. Глава Тринадцатого отдела сел за стол, поднял крышку лэптопа и придвинул к себе папку с документами.       Сидевший всё это время на карнизе за окном кабинета Энрико Максвелла очаровательный мальчик в форме «Гитлерюгенд» поднялся, улыбнулся, по-кошачьи сощурив глаза, и, шевельнув кошачьими же ушками, торчащими из белокурой шевелюры, исчез в черноте южной ночи.