Последний сон

Глава 12

Прах к праху

1

      Отряд нечисти был уничтожен. Александр мощным движением стряхнул кровь с клинка, завершая бой. Он обвёл взглядом улицу и обратился к отдающей распоряжения бойцам Хайнкель:       - Наши потери?       Ответ раздосадовал его. Примерно половина. Половина его отряда полегла в сражении с отродьями в этом тёмном лондонском закоулке, и к месту объединения с основными силами Ватикана они выдвигались в поредевшем составе. Черти майора оказались сильнее, чем предполагалось, и то ли ещё ждёт впереди, а потому, привычный к потерям, сейчас он оценивал результат боя негативно. «Береги людей». Он нарушил наказ Максвелла, но не нарушить было невозможно, и Александр был уверен, что сам Максвелл согласился бы с этим: основной целью была она – Интегра Ван Хеллсинг, в целости и сохранности.       Она стояла у окровавленной и исчирканной пулями стены, целая, невредимая и, кажется, абсолютно невозмутимая. Благодарить их за спасение жизни и помощь она уж точно не собиралась: молча отделилась от стены и пошла в нужную ей сторону. Он сделал шаг назад, уходя в тень, наблюдая за их перепалкой: за этой нахальной девчонкой-протестанткой, требующей огоньку, чтобы прикурить, и попрекающей дурными манерами смертельно опасную оперативницу Тринадцатого отдела; за Хайнкель, теряющей дар речи от этакой наглости, но не имеющей возможности пристрелить вражину и подносящей зажигалку к сигарилле; за Юмиэ, чуть было не кинувшейся на Интегру с катаной наголо, но остановленной и теперь бурно фантазирующей на тему «как бы совместно навалиться на объект и скрутить его». Ему захотелось рассмеяться в голос и раздать воспитанницам по доброй затрещине, и он снова обнаружил, что его приводит в восхищение дерзость Интегры и вызывает уважение её самообладание. Начав было злиться на себя за неподобающие мысли в адрес врага, он услышал:       - А ты что скажешь, отец Андерсон? Свяжете меня и потащите?       Недоумение на лицах бойцов и, кажется, окончательно лишившаяся дара речи Хайнкель не смутили: в его ответе не было ничего противоречащего их целям. Она должна остаться невредимой, за ней должен вестись надзор, а потому предложить ей сопровождение – чем не идеальное решение для выполнения задачи? Какое-то сомнение (он даже не понял, в чём: в своём ли решении, в действиях ли Максвелла) царапнуло было, но он тут же избавился от него и тронулся с места, присоединяясь к ним, замыкая колонну.

***

      Интегра шла, дымя сигарой, широким и уверенным шагом. Она следовала к своему штабу. Теперь – пешком. Во главе отряда «Искариотов». Её нисколько не смущало и не сковывало их сопровождение, какими бы приказами они ни руководствовались. Получить такой эскорт этой ночью, в момент, когда всё покатилось по самому худшему сценарию! Она даже из поражений и неловких ситуаций умела вычленить, здраво оценить преимущества и воспользоваться ими. Что и делала сейчас, задвинув на время куда подальше мысли о пропавшем Максвелле, отдающем попахивающие вероломством приказы. И всё же она не могла не понимать, чем обязана Андерсону. Она не моделировала сейчас ситуацию, в которой сталкивается с тем же отрядом «Искариотов», но без него: глупо было бы умозрительно перекраивать реальность, тем более – уже произошедшее, к тому же – переделывать не в свою пользу, - но не могла не отметить, что именно благодаря его влиянию она сейчас цела и имеет некоторую свободу действий. Она наблюдала за ним, и её не покидало ощущение, что с ним что-то не так. Андерсон – убийца, Андерсон – «кровавое чудовище» и Андерсон – человек со страстями и слабостями, приведший некоторое время назад за разговором в маленьком римском кафе в смятение её разум, кажется, сегодня начали зримо противоречить друг другу: не хотели сочетаться (что было бы идеальным для неё), но и уступать (как это было прежде и хотя бы было понятным) друг другу не хотели. Чем закончится подобная внутренняя борьба, она не взялась бы предполагать, но ей не нравилось то, что она почуяла и чему пока не могла ни дать определения, ни, тем более, найти объяснений. Да и его люди, кажется, пребывали в некотором, мягко говоря, удивлении от его практически заботливого (другое слово на ум ей не приходило) к ней отношения. Теперь они шли за ней следом, а он замыкал этот строй, и ничего надёжнее сейчас, в отсутствие рядом Алукарда, Уолтера и Серас, вообразить себе было невозможно. Если бы не… Она не успела снова вернуться к размышлениям о Максвелле - она услышала его голос, усиленный громкоговорителями, доносящийся сверху. С неба. Она посмотрела вверх.

***

      Интегра остановилась, и они остановились вместе с ней. Они вышли наконец из тёмных переулков и улочек к широкой площади. Пожар здесь почти закончился, подчинённых майора видно не было, а из-под завалов и в окнах полуразрушенных домов появлялись люди. Оставшиеся в живых пытались подняться сами и помочь другим, идя, ползя на страдальческие стоны, доносящиеся из развалин. Ночное небо, затянутое смогом, озарилось вдруг ярким светом, и все, кто был на площади: несчастные обыватели – беспомощные жертвы нападения, появившиеся по периметру площади и крышам домов солдаты «Миллениум», Интегра, «Искариоты», - обратили свои взгляды вверх, к этому свету, на небо. «Ангелы? Это ангелы!» - поползло по площади неуверенное, но исполненное последней надежды. В небе один за другим появлялись военные вертолёты.       - Ангелы?! – Энрико Максвелл с неба ответствовал призывающим его. – Да, я являю собой ангела смерти. Пришло время вершить суд! Подсудимая Британия! Подсудимые чудовища! Я, вершитель Божественного правосудия, объявляю вам приговор: смертная казнь! Вы все приговариваетесь к смертной казни! Мне жаль вас, люди, но вам нет прощения.       - Уничтожьте наших врагов! - прогремела над Лондоном команда архиепископа. – Исполните приговор! Цель – ВСЁ, что перед вами!       Вертолёты снижались. Воинство Ватикана исполняло приказ командующего: рыцари в белых одеждах открыли огонь по площади и окрестным домам.

***

      Александр замер, глядя на беспощадное уничтожение нежити, оправданное и правомерное, и столь же безжалостное истребление людей, никак не укладывающееся в голове, не поддающееся никаким объяснениям и оценкам. Появившаяся поначалу, при виде мощной армии белых рыцарей, представляющих Церковь, гордость, поднимающиеся внутри воодушевление и азарт рухнули, и им овладевал теперь огонь совсем иного свойства, далёкий от восхищения и упоения праведной силой. Люди метались, бежали, ползли, кто-то отстреливался. Все умирали. А голос с небес всё звучал, не смолкая:       - Убивайте, убивайте, убивайте всех! Это наше право – право Ватикана! Умрите, ничтожества! Жалкие твари! - Максвелл зашёлся в громком хохоте. - Хороший протестант – мёртвый протестант!       Она стояла чуть поодаль, спиной к нему. Её голос дрожал:       - Ты предал нас, Максвелл!       Он возразил:       - На войне это естественно. Тем более, когда предают еретиков, - и двинулся в её сторону.       Она не оборачивалась. Он приблизился и посмотрел на неё. Она не ответила взглядом на взгляд: она стояла, глядя перед собой, дрожа от гнева, от возмущения, ещё от чего-то, ему показалось, делая над собой титаническое усилие, чтобы не закричать или не заплакать. Он хотел бы оправдать Максвелла, хотел бы найти объяснения действиям армии Ватикана: ведь и для него самого ничего не стоили, вроде бы, жалкие жизни слабых отступников от истинной веры. Он не знал, зачем он ищет оправдания главе Тринадцатого отдела, и он не находил их. Он говорил ей, а объяснял самому себе, вслух произнося то, что уже не мог сдерживать:       - Я назвал бы его действия умным ходом, а не предательством. Если бы не это!       Он поднял голову, глядя на кружащий над площадью вертолёт с прикреплённой стеклянной кабиной, из которой Максвелл руководил этой карательной операцией. Повысив голос, обращался он к своему руководителю, воспитаннику и другу, словно тот мог его услышать:       - Мне это не нравится! Я это не одобряю! Что с тобой, Энрико?! Ты опьянён властью, силой и могуществом?! Наше право? Кем ты себя считаешь? Мы – лишь оружие, инструменты для исполнения правосудия! Мы – убийцы, и ничего более! Это только в Божьей власти – решать, судить, выносить приговор! Остановись, Максвелл! Ты посягаешь на Его власть! Или я не прав, архиепископ Максвелл?!       Он замолчал, продолжая взирать на небо. Интегра теперь обернулась к нему, смотрела прямо и молчала. За спиной напряжённо молчали его «Искариоты». Первой заговорила Хайнкель, прекращая замешательство в рядах его отряда:       - Отец Андерсон! Довольно возиться с этой Хеллсинг. У нас есть чёткий приказ архиепископа: захватить её и ограничить в действиях.       Бойцы, словно выйдя из ступора, мгновенно среагировали, сомкнув кольцо вокруг Интегры, направив на неё оружие. Защёлкали затворы.       - Мне это не нравится, - исподлобья и угрожающе, и он подался в их cторону.       Хайнкель изменилась в лице, немного попятилась назад, капли пота появились на её висках, поползли по лицу, но она выпалила:       - Какая разница, нравится вам это или нет? Приказы Его Высокопреосвященства не обсуждаются!       - Я это не одобряю! - прорычал он, делая ещё шаг по направлению к ним.       Это было вполне объяснимо. Или нет? Неподчинение, готовность встать между ней и ними – своими людьми. Готовность поднять оружие против них? Раздвоение. Раздвоение? Он не собирался раздумывать, и он не успел: воздух закрутился вихрем, бойцов, окружающих Интегру, смело, разнесло в стороны – между ней и ними стояла, закрывая её собой, девчонка-вампир. Виктория Серас. Стояла, уверенно улыбаясь, как вкопанная. Ничего не страшась. Он посмотрел ей в глаза и всё понял. Ему не нужны были подтверждения, но он услышал их в коротком диалоге хозяйки и служанки: кровь капитана Бернадотте. Девчонка обрела силу этой ночью. Он остановил порыв Хайнкель, поднявшей пистолеты: не по зубам, девочки, теперь вам эта пигалица – вампир Виктория. Магнетический взгляд, влекущая улыбка… Что-то отражалось в красных глазах вампирши - чей-то рубиновый взор, чем-то знакомый. Он не мог припомнить, и он не успел. Мощным потоком холодного воздуха с реки всколыхнуло плащи и волосы. Вздохнула и закурила Интегра. Насторожилась было, повернула голову в сторону, откуда шёл этот поток, но тут же сверкнула глазами Виктория и, подхватив хозяйку, взлетела вместе с ней на крышу близстоящего дома. Пространство вокруг завибрировало Силой. Александр осклабился, широко, хищно. Сила была узнаваемой, ожидаемой, почти вожделенной. Ему не нужно было видеть – он знал: вампир Хеллсингов, Носферату Алукард вернулся в Лондон.

2

      Он стоял на палубе бывшего авианосца «Орёл». Корабль-призрак, окутанный туманом, медленно шёл по Темзе. Корабль был полон мертвецов, как и сотню лет назад. Как и сто лет назад, корабль нёс в Лондон тьму.       Алукард открыл глаза, гоня прочь бесплодные воспоминания. Он впитывал пропахший гарью, пылью и тлением воздух, и всё его существо трепетало от предвкушения. «Пьеса «Трагедия на рассвете». Все актёры на сцене. Занавес поднимается». То были не его мысли - он слышал зов майора.       Старый враг, сыграем? Сыграем этот спектакль!       Он разбежался, рванулся и взлетел, оставляя корабль-призрак далеко позади. Он вознёсся над Лондоном. Он взирал сверху на поле брани: на ряды рыцарей в белом и солдат в чёрном, на кружащие над городом вертолёты, на развалины зданий, покорёженные строения, на груды мёртвых тел. Накрывая умирающий город своей тенью, он опустился на площадь.       Он сканировал пространство: он знал, что она жива, что она здесь, теперь он искал её глазами. Он нашёл её: на крыше, и Виктория рядом. Его желание устремилось к ней, достигая её разума. Его голос зазвучал над площадью, достигая её слуха:       - Моя госпожа. Интегра Хеллсинг! Приказывай.       Ему нужно было услышать это:       - Уничтожь их всех! Не дай им уйти живыми с этого острова. Белые одежды воинов с серебряным оружием пусть станут алыми! Чёрные одежды воинов с железным оружием пусть станут алыми! Окрась одежды наших врагов в цвет их крови!       И он услышал это:       - Найти и уничтожить! Нулевая печать ограничений снята!       Выдох:       «Птицей Гермеса меня называют.       Запах тлена.       Свои крылья пожирая,       Холод склепа.       Сам себя я укрощаю».       Скрежет сдвигаемой крышки гроба.       Он ждал этого долгие годы, не ведая, кто предоставит такую возможность, где и в каких обстоятельствах она будет предоставлена. Теперь, распечатывая последний уровень, сбрасывая последние ограничения здесь, посреди пылающего не по его вине и не по его замыслу Лондона, он, наконец, вёл свою собственную линию в кровавом спектакле.       Он выпускал всё.

***

      Багровые реки текли по улицам, вскипая гигантскими волнами, захлёстывая верхние этажи домов. Из рек поднимались мертвецы: колышущаяся масса поглощённых когда-то душ обретала контуры, разделялась на отдельные сущности и снова соединялась, становясь многотысячной армией. Из рек вставали и шли в бой валашские бояре, сипахи и янычары [1], трансильванские крестьяне; князья и смерды, правители и подданные, воины и мещане, мужчины и женщины. Убитые убивали. Пожранные пожирали. Поглощённые поглощали. Испытавшие ужас сеяли ужас. Запертые в одном теле, объединённые одной волей, бывшие единым целым, они исполняли приказ, пополняя свои ряды.       Александр взмыл над площадью. Сверху смотрел он на реку смерти, на открывшиеся наяву врата ада. Ему был ясен исход этой битвы. Он видел своего врага, несметными полчищами заполняющего улицы. Ему теперь было ясно, почему не работали против Алукарда те средства и методы, что отправляли в преисподнюю самых сильных высших вампиров. Сейчас Алукард выпустил всё, что составляло его защиту, гарантировало ему неуязвимость. И это был шанс. Возможно, именно этого и добивался зачинщик войны – чёртов майор, уже принёсший в жертву тысячи людей, своих и чужих, союзников и противников? Александр не знал этого. Он знал только, что жертв будет ещё больше, если не прекратить существование монстра – оружия «Хеллсинг». Вампира Алукарда. Что ж? За этим он сюда и прибыл.       Андерсон отвлёкся от размышлений и снова обратил взор вниз. А белое воинство Римско-католической церкви не сдавалось – не для того пришли сегодня в Лондон рыцари Крестового похода – смыкало ряды, выстраивало защиту. И истекало кровью. А Максвелл всё ещё отдавал приказы, требуя от подчинённых невозможного, отказываясь командовать отступление, словно в него вселился тот же бес, алчущий всё больше крови, больше убийств, больше смерти. Сквозь отчаянные крики и хрипы умирающих, которыми переполнен был предрассветный час – казалось, криком исходит сама земля, Александру будто послышался шёпот: «Сдаётся мне, он тебя ещё удивит». Он не помнил – чей.       Что с тобой, Энрико? В чём смысл и правда твоей войны? Ты, призванный покарать развязавшего бойню командующего нежитью, уподобился ему! Какое значение имеет, как обращаются сейчас к тебе твои гибнущие солдаты? Преосвященство, высокопреосвященство? В этом ли величие? Кем ты возомнил себя? Богом?       В этом есть и моя вина, ибо ты - мой друг, ты – мой бывший ученик. Я уже не смогу ничего исправить. Я отвечу за всё, когда придёт время, но я остановлю тебя!       Он ринулся к летающему командному пункту. Он не успел: выстрелом из кровавой реки вертолёт разнесло на куски, и кабина Энрико Максвелла обрушилась на землю. Кабину тут же окружили, облепили мёртвые: царапали стекло, тянули руки, атаковали пиками и копьями. Кабина не поддавалась. Андерсон стремительно опустился на землю – на развалины, возвышающиеся над улицей, над кабиной и штурмующими её мертвецами. Он слышал крик Энрико, взывающий, обращённый к нему. Ему было горько. Он остался непреклонным. Он должен был сказать это: «Мы – карающая длань Господа. Мы прекратим этот дурной сон». И он сказал это: «Прощай, друг мой». Он замахнулся – лезвие отправилось в полёт и достигло цели. Непробиваемое стекло кабины пошло трещинами и раскололось.

***

      Они дотянулись до него, навалились, обдавая смрадом. Энрико было страшно – так, как никогда до того не было. Страх облепил холодным потом, парализовал тело. Страх сковывал разум, шепча, шамкая о том, что это конец, что он останется здесь, на плацу, разорванный на части нежитью. Он не хотел умирать - до мелкой неконтролируемой дрожи, до приступа истерики.       Он успел увидеть блеск металла. Ему было горько. В смерти он оставался один – так же, как в жизни. Александр, почему?       Он успел обратиться к Господу.       Штык вошёл точно - в сердце.

***

      Мертвецы вонзили копья в мёртвое тело. Они не растерзали его – колышущееся море кровавых душ схлынуло, отступило почему-то, и Александр пересёк улицу без препятствий. Он не задумывался, отчего никто не встал на его пути: удивление тому, что сопротивления нет, мелькнуло и исчезло, поглощённое горечью. Он взглянул на распростёртое на земле тело, сел на камень и положил голову Энрико себе на колени. Горечь одолевала его, разливалась внутри, детский голос звенел в ушах: «У меня никого нет. Мне никто не нужен. Учитель Андерсон, я стану великим! Обязательно стану великим». Он подавил обуревающие чувства, промолвил: «Глупыш. Какой же ты глупец», - провёл рукой по растрепавшимся платиновым волосам и закрыл остекленевшие фиолетовые глаза.       Он поднялся. Ему нужно было остановить их – тех, кто пока оставался в живых. Он открыл канал связи со своим отрядом. Они ответили. Он взял это на себя, он говорил жёстко и кратко, не принимая возражений: «Говорит Андерсон. Войско Церкви разбито наголову. Возвращайтесь в Ватикан – вам не нужно здесь умирать». «Отец Андерсон…» - тревожный голос Хайнкель. Он пресёк вопросы: «Я останусь здесь. Я сражусь с ним и уничтожу его. Вампира Алукарда. Сейчас – самое время. Я должен сделать это, и я сделаю это», - и добавил в ответ на вырывающиеся у них возгласы: «Прощайте! Встретимся в аду».       Он отключился. Теперь Хайнкель уведёт остатки поверженной армии, а он исполнит свой долг.       Не оборачиваясь и не испытывая сомнений, он уходил на свою последнюю битву.       Он шёл к своему предназначению. Навстречу своей судьбе.

***

***

      «Жуткая гибель», - Алукард не удержался, вновь прерывая поток воспоминаний.       Интегра не ответила, и он не стал ничего добавлять к сказанному.       Она смотрела на него в упор, не моргая.       «Да, госпожа. Идём до конца», - ответил он на немой вопрос.