Последний сон

Глава 13

Да будет так!

      Становится тихо.       Кап. Кап. Кап.       Кровь капает. Стекает с пронзённых, насаженных на пики тел. И белое окрашено красным. И чёрное стало алым.       Кап. Кап.       Воин с мрачным и суровым лицом и тяжёлым взглядом, облачённый в доспех иного времени, иной страны, преклоняет колено и склоняет черноволосую голову перед молодой белокурой дамой в мужском одеянии.       Кто ты, воин, насквозь пронзающий врагов? Жестокий правитель, без жалости карающий вероломных? Верный рыцарь, исполняющий смертоносные приказы госпожи?       Кап. Кап.       - С возвращением, граф.       - Спасибо, графиня.       - Хозяин, с возвращением!       Кто ты? Слуга и страж? Господин и повелитель?       Кап. Кап.       Тяжёлый взгляд теплеет.       Ужасающий кровожадностью собиратель душ, кто ты?       Кап…

***

      Шум побоища затих. Не было больше слышно ни криков отчаяния, ни страдальческих стонов, ни звуков взрывов и выстрелов, ни громких команд, ни боевых возгласов. Запах гари перемешивался с острым и кисловатым, железистым запахом. Площадь покрылась лесом из копий с нанизанными на них телами. Когда-то белые, одеяния рыцарей стали красными. Когда-то чёрная, форма солдат стала алой. Площадь укрылась багровым ковром и остывала в ожидании восхода. Предрассветный час становился тихим. Настало время антракта.       Алукард поднялся с колен, почти наслаждаясь полузабытой тяжестью доспехов. Рука невольно погладила ножны.       Алукард смотрел на них – на Интегру и на Викторию, позволяя себе немного ослабить концентрацию, не желая тратить время на слова, смакуя момент воссоединения. Он знал, что антракт будет краток: ещё не все актёры сыграли свои партии, и тот, кто мнил себя режиссёром, ещё не явил себя. Он смотрел на них - на своих хозяйку и служанку, разделяя с ними их устремления и не испытывая ни малейших сомнений в том, каким будет финал пьесы.       Когда воздух над их головами задрожал и завибрировал Силой, он не вздрогнул – сила была узнаваемой и почти вожделенной. Пришло время получить ответ на терзающий его по дороге в Лондон вопрос. Ему не нужно было видеть – он знал: этот человек, Александр Андерсон атакует его.       Блеск стали.       Зелень глаз.       Он выхватил меч и отразил удар.

***

      Александр напал сверху, материализовался прямо над головой, сжимая клинок в зубах. Взвилась Виктория, уверенным движением обхватывая Интегру, увлекая её за собой, перенося на безопасную дистанцию. Алукард отбил удар, отбросил Андерсона от себя, слетел с крыши вниз, на площадь. Александр сорвался следом, пока не нападая, заговорил - словно без его неизменных формулировок, без приговора нечистым, произнесённого вслух, без этого ритуала битва стала бы неполноценной.       Алукард не вслушивался в произносимое низким хрипловатым голосом. Он смотрел в ненормально-зелёные глаза этого человека и не понимал – не понимал, что случилось за краткий промежуток его отсутствия, что изменилось с той полнолунной ночи в лондонском захолустье. Ненависть в зелёном взгляде была неподдельной: безудержной, непримиримой и рьяной. И - не игра: Александр пришёл сюда для последнего поединка – он бился насмерть. Алукард рискнул - потянулся к разуму. Его вышвырнуло из чужого сознания с такой мощью, что, будь на его месте кто другой, он потерял бы равновесие. Его выбросило, но он успел. Он всё понял. «Падаль, вампир, дьявол» - вот и все имена. И - пусто: в мыслях и памяти этого человека не было места неяркому свету свечей, терпкому вкусу вина, сплетению света и тени… Алукард оборвал себя. Довольно! Ты позволил состояться этому предательству? И позволил им сделать это с тобой? Таков твой выбор? Что ж… Я рад видеть тебя, заклятый враг.       - Нападай, - он сказал это спокойно.       Александр атаковал – бесхитростно, в лоб, используя только силу и скорость. Зверскую силу, удвоенную сумасшедшей скоростью. Воздух, искрящий от скрещиваемых, сталкивающихся клинков, казалось, сейчас воспламенится. Алукард отражал нападения, но не перехватывал инициативу: парируя, он наблюдал за этим человеком и упивался силой и скоростью. Они сходились и разлетались, и вновь сталкивались в завораживающей схватке, в гибельной, неутолимой страсти. Он улучил момент и поймал ярко-зелёный взгляд:       - Ты восхищаешь меня, человек! – и увидел тень удивления в тигриных глазах.       Мысли, которым он не давал воли, вырывались сейчас, становились словами, и он не мог их удержать. И не хотел.       - Давай! Покажи, на что ты способен. Покажи, как убьёшь меня, как вонзишь штык в моё сердце! Только ты можешь оборвать этот долгий сон, мой заклятый, любимый враг!       Александр прорычал в ответ: «Сам знаю!» - и ринулся на него, словно одержимый: смертельной битвой, своей миссией.       Ты не играешь, Искариот? Я буду играть! Кто посмеётся последним? Ничего ведь не изменилось. Кто кого? Откроем счёт.       Штыки, сорвавшиеся с обеих рук, не достигли цели. Алукарда охватила отчаянная, весёлая злость. Трансформируясь, принимая привычный облик, он достал оба пистолета и открыл огонь, сбивая штыки на подлёте, не давая себя поразить. Он уловил секундное замешательство, усмехнулся про себя: «Не ожидал увидеть что-то, способное справиться с тобой и твоими железками?» Стоило поблагодарить Уолтера за «Шакал» - безупречное оружие, заряженное патронами с бронебойными пулями из освящённого серебра, начинёнными не свинцом - ртутью, тяжёлый пистолет, созданный специально для поражения цели, с которой не справился старый верный «Касулл». Замешательство было недолгим. Рывок с места – Александр помчался на него, не обращая внимания на пули, почти не закрываясь. Алукард отступал, не прекращая стрелять, и пули вылетали из ствола, пули впивались в тело, вспарывая кожу, разрывая сухожилия, выворачивая мышцы, дробя кости. Ещё серия выстрелов. Это дьявольски больно. Когда же ты остановишься, чёртов Искариот? Он отступал не без замысла: он привёл Александра туда, куда хотел – к толпе выпущенных им мертвецов. Он оттолкнулся и перелетел через колышущуюся массу, оказался за спинами своих слуг – своих частей, своей защиты. Александр остановился, затормозил у невидимой черты, разделяющей его и полчища мёртвых, опустился на колено, переводя дух, и нужно было использовать этот момент нерешительности, растерянности и досады от того, что враг ускользнул. Овладевший Алукардом азарт перемешивался с изуверским, граничащим с извращённым, любопытством: он хотел знать, как далеко готов зайти этот человек - этот израненный, тяжело дышащий, восхитительный убийца - в своей охоте, на что он готов пойти ради исполнения своего долга. И ко всему этому примешивалось ещё что-то – то ли предчувствие, то ли воспоминание, доводящее до дрожи, сладковатое и горчащее одновременно. Сейчас совершенно неуместное.       - И что теперь? – Алукард обвёл рукой простирающееся между ним и Андерсоном море мёртвых. – Чудовище прямо перед тобой. Что ты будешь делать, католик? Сколько у тебя шансов победить меня?       Услышав в ответ знакомое рычание, он улыбнулся и продолжил:       - Как себя чувствуешь? Твоё тело изранено, ты лишился руки. Что? Что ты будешь делать?       Он насмехался, подчёркивая собственное превосходство, подогревая в противнике гнев, не думая, желает ли довести до отчаяния или призывает к продолжению:       - Ну, христианин, так кто же ты? Пёс? Или человек?       Александр медленно поднялся, рявкнув: «Какая разница, вампир?! У меня есть ещё одна рука – мне хватит. Довольно болтовни! Иди сюда! Ну, давай, иди, быстрее!» - ухватил зубами покорёженную, почти разнесённую в клочья, держащуюся на честном слове левую руку, и рванул напролом.

***

      Александр рванул напролом. Ему плевать было на боль во вдребезги развороченном дьявольскими пулями левом плече и на потерю крови – на этот раунд сил хватит, а ткани хоть и медленно, но регенерируют. Он рвался через бесчисленные полчища безликих, бывших когда-то людьми, рубя их нещадно, обращая в кровавое месиво. Его взбесила (как когда-то, кто знает сколько времени назад, в маленьком ирландском городишке) устроенная вампиром издевательская демонстрация собственной силы и недосягаемости. Он не отступил и не пошёл в обход: сегодня ни наглые речи, ни насмешливый красный взор, ни неуязвимость Алукарда, ни собственные ранения и увечья – ничто не могло заставить его сойти с пути или даже просто поколебаться. Вампир не мог не понимать этого (особенно после неудачной попытки проникновения в сознание, предпринятой в самом начале битвы), почему же снова и снова делал битву игрой? Выказывал презрение, не признавал достойным, вёл себя, как с прочими своими противниками? Одновременно вслух утверждая прямо противоположное? Александра не сбило с толку, но удивило выражение восхищения и признание его исключительным, избранным врагом. Принимать за чистую монету этот выданный аванс – стоило бы поостеречься: очевидным было, что отправляться в преисподнюю нежить не спешила. Алукард провоцировал его с той же лёгкостью, что и раздавал авансы: разжигал ненависть, дёргал и цеплялся к его уверенности в себе, к его вере, к его предназначению, всеми средствами добиваясь сомнения. Испытывал? Пытался остановить? Но не имели сегодня никакого значения ни истинные намерения нечисти, ни внезапные признания, ни изощрённые, граничащие с извращёнными, провокации, и Александр рвался изо всех сил к укрывшейся за армией пожранных когда-то душ цели, разбрасывая в стороны это адское воинство, сокрушая, сжигая и рубя. Он преодолел чуть ли не половину пути, когда фигура гиганта с кровавыми провалами вместо глаз, полуобнажённая, с богатырской мускулатурой, выросла перед ним, преграждая дорогу. Он вонзил штык мертвецу в глотку, но тот продолжал удерживать его, выкручивая правую руку – ещё немного, и кость хрустнет. Попытка освободиться стоила неимоверных усилий – казалось, от напряжения лопнут сосуды. А из-за спины монстра на него летела мёртвая конница, ощетинившаяся копьями. Счёт шёл на доли секунд - он должен был успеть, избавиться от великана и отбить их атаку. Он не успел: его почти оглушили выстрелы - серебряные пули, выпущенные кем-то, кто оказался за спиной, валили с ног лошадей и разрывали на части всадников, и тут же блеснуло серебром лезвие, снося захватившему его гиганту половину черепа. Юмиэ. Хайнкель. Его отряд. Отговорить их было невозможно, и он согласился – согласился вести за собой этих глупцов, добровольно отказывающихся от жизни, воспитанников и товарищей, пришедших ему на помощь, братьев по вере, из всех возможных выбравших одну только долю - умереть, сражаясь. Готовых сойти сегодня в ад.       «Со словами «Да будет так!» очистим мир», - сказала Юмиэ.       «Да будет так!» - подтвердил он.

***

      - Ты не ожидаешь ничего в награду за преданность, не хочешь ничего взамен – я знаю. Уничтожая таких, каким был когда-то сам, и таких, как я, ты искупаешь прошлые грехи? Не думаю, что для тебя это главное. Главное в самом факте служения, в важности твоей миссии, в том, что ты обрёл высокое предназначение и веришь в него. Это может быть достойным уважения, не спорю, но всё же мне интересно, что ты сам думаешь. Что для тебя вера? Кто для тебя Он? Думал ли ты хоть раз, к чему ты идёшь? И к чему хотел бы прийти?       - Почему ты продолжаешь настойчиво ковыряться в причинах, пытаясь всё объяснить? Вера не требует обоснований, она или есть, или её нет.       - Искушаю. Хочу заронить зерно сомнения. Ты так горячо веруешь, что страшно становится: ведь для таких, как ты, это очень болезненно (как бы не сказать - смертельно) – разочароваться. Не боишься разувериться?       - Эй! Не забывайся.       - И не думал. Просто поддел тебя. Я знаю, о чём говорю: сам верил когда-то, потому и спрашиваю. Вот ты сражаешься за веру, истово, ревностно и рьяно ты уничтожаешь его врагов, они становятся твоими врагами, и уже не важно, что первично, а потом наступает момент, когда ты останавливаешься (или тебя останавливают) и видишь, что на твоих руках кровь тысяч неверных и тех, кого ты считал врагами, и многие из них вовсе ни в чём не виновны, они даже не поднимали против тебя (и твоего бога) оружия, а ты всё это время думал, что сражаешься за правое дело, а выходит – был игрушкой в руках высших сил. Ещё ты жертвовал своими соратниками, не задумываясь: они же сами пошли за тобой с той же верой в сердце! А когда настанет час ответить за всё, ты понимаешь, что отвечаешь только перед собой, перед своей совестью. Никого нет. Никто не протянет руку и не скажет «Сегодня же будешь со мной в раю». Я фигурально, не смотри на меня так. Моё нынешнее существование, по крайней мере, последовательно - нет противоречий, нет и самообмана.       - А сейчас ты не игрушка? В руках противоположной силы?       - Ты о дьяволе? Если нет места для бога, то нет места и для его конкурента. Ты не можешь не понимать этого. Мы всё время оперируем не теми понятиями, потому что так проще и понятнее даже последнему идиоту. Ты не думаешь о том, что я – никакой не демон, не слуга князя тьмы, а просто иная форма существования? Не забывай: Хеллсинг был учёным всё-таки, хоть и очень верующим. Он победил, вооружённый силой науки, но ему самому себе было удобнее объяснять это мистическими ритуалами и божественным вмешательством. Разве не так? Вот: молчишь – значит, так.       - Ты сам-то веришь в то, о чём говоришь?       - Допустим, я сейчас искренен и откровенен как никогда. Но ты всё равно не ответишь мне ни на один из моих вопросов, хоть вывернись я наизнанку.       - Не хочу спорить. Бесперспективно.       - Почему? Может, ты – как раз ты! – сможешь убедить меня. Что ухмыляешься? Мы похожи в чём-то. Хотя всё, что касается отношений с богом, у нас произошло с точностью до наоборот: ты был безбожником и обрёл веру, я верил и утратил её, - но теперь и я убиваю таких, как я, и ты убиваешь таких, как я. Ты не задумывался, почему я это делаю?       - Выполняешь приказы того, кто тебя подчинил.       - Только ли? Ты скажешь, что мне это просто нравится, но это будет лишь малая часть правды. Я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, как убивать таких, как я, а ещё я знаю цену этому существованию, знаю, как такими становятся. Ты думаешь, я оправдываю их? Как, ты думаешь, я оцениваю себя? Как отношусь к людям? Подумай, может, сделаешь для себя открытие. Мы с тобой в чём-то похожи, нравится это тебе или нет. И мы оба знаем жизнь с разных, в том числе - самых неприглядных, её сторон. И именно я знаю, что творили и творят во имя бога и именем его, и что так не следует делать, и я привожу доводы, вполне разумные. А именно ты считаешь, что делаешь всё правильно, но даже не пытаешься опровергнуть, оспорить, доказать мне, что я был не прав, отвернувшись от бога, объяснить, в чём именно не прав.       - Нет. Словоблудием не сломать меня. И не изменить тебя.       - Ты неисправим. Я знаю: если придётся, ты не станешь задумываться.       - А ты?       - Я буду защищаться, уж поверь. Хочешь крайней степени откровенности? Не отвечай, сам скажу. Я стану защищаться, но я не хочу тебя убивать. Никогда не хотел. Это ты пёр на меня, не разбирая дороги и не взирая на окружающих. А мне это не нужно, с какой стороны ни взгляни. Ты – не то, что я убиваю, ты – то, что убивает таких, как я. И ты лучший. И без тебя будет скучно.       - Шутник!       - А ты хочешь об этом серьёзно? Нет уж. Уволь. Ты не хочешь разговаривать и довёл меня до того, что я тоже не хочу с тобой серьёзно разговаривать. Так что предлагаю заниматься тем, что у тебя лучше получается: работать не с душой, но с телом. Кстати, мне покоя не даёт вопрос: как (при таком темпераменте и, хм, потенциале) ты чёрт знает сколько лет умудрялся соблюдать целибат? О! Меня терзают страшные догадки… Ладно, ладно! Не рычи. Зато как теперь распоясался – даже мне порой не по себе становится!       - Прекрати!       - Прекращаю. И всё же – ты уникален. Иди ко мне, Александр.

***

      Память, ты взбалмошная особа, своенравная до стервозности, до жестокости насмешливая. Избавиться бы от тебя… Обладать бы силой, что способна вернуть тебя ему.       Алукард возвышался над кишащей мертвецами площадью. Он молчал и смотрел. Он глаз оторвать не мог от этого человека. Ему вспоминались другие люди – те, что сотню лет назад выступили против него, не убоявшись его могущества. Слабые люди, умудрившиеся его победить. Ему вспоминался Абрахам, сумевший его подчинить. Он смотрел на неистовый натиск, на сметающую всё на своём пути силу, на преодоление, на прорыв, на немыслимую скорость и чувствовал, что его тянет туда, словно магнитом притягивает. Он отмахивался от наваждения, но продолжал смотреть. Он видел, как к Александру присоединился отряд «Искариотов», как они шли, неся смерть и принимая смерть. Они тоже достойны были восхищения, но Алукард смотрел только на него. Чем ближе был этот человек, чем яростнее рвался он через толпы мёртвых, превозмогая боль и усталость, тем сильнее охватывало Алукарда чем-то знакомое и, в то же время, новое чувство – он хотел, чтобы Александр настиг его, добрался до него. Его переполняло сумасшедшее желание. Им овладевало вожделение – овладевало вопреки всему. Он забыл сейчас о свершившемся предательстве Ватикана, столь разгневавшем его; не размышлял о том, как Александр смог пойти на это, как допустил насилие над собой. Его покинула злость, исчез азарт игры – ему не хотелось больше вести счёт, упиваясь чужой болью. Он не вспоминал даже о майоре – о главном противнике, о зачинщике войны, которого он должен был стереть с лица земли сегодня; не думал он о том, что без него Интегра и Виктория окажутся с этим монстром лицом к лицу. И он не думал о том, что будет там, за гранью. То, чего он всегда избегал, всеми правдами и неправдами продлевая своё существование, сейчас не имело значения. Он хотел почувствовать телом освящённый металл, хотел быть поверженным, принять поражение из этих рук. Этот человек был всем, чего он хотел. Он больше не отмахивался от наваждения.       Иди, достань меня! Любимый враг, возьми меня!       Иди ко мне, Александр!       Пронзи моё сердце!

***

      Они прорвались. Остатки отряда вырвались из кровавой трясины, оставили её за спиной, изрядно прореженную, и остановились, замерли, не смея двигаться дальше. Идти дальше было только его делом. Александр чувствовал их взгляды и их страх и знал, что они боятся не за себя. Он не мог их успокоить. Каждый сегодня исполнит предначертанное и примет неизбежное. Он не остановился и не обернулся. Он преодолел последние несколько метров, отделяющие его от цели, приземлился на колено, опираясь на штык. Дышать было тяжело. Казалось, силы на исходе, но он не мог позволить себе передышку. Он не мог дать вампиру ни малейшего повода для злорадства. Он встал и поднял взгляд, и посмотрел на своего врага. Глаза в глаза.       - Ты смог. Другого я и не ждал. Я не ждал от тебя другого, Александр Андерсон!       Произнесённое низким голосом приветствие, наполненное чуть ли не экстазом, не могло обмануть: цена твоим авансам, твоему восхищению, вампир, известна. Тело ныло, и боль не унималась. Александр понимал, что сил на последний раунд не хватит. Урон, что они нанесли вампиру, продираясь сквозь его воинство, был незначительным – тот и не заметил его, скорее всего. Силы были неравными. «Если исчерпаешь иные возможности». Да, Энрико, было чего опасаться. Александр не жалел сейчас, что растратил столько сил – у него была козырная карта про запас. Он не попросил тогда Максвелла сообщить подробности о действии гвоздя, но скудной информации ему хватило, чтобы понять: примени его, соединись со святыней, и человеком тебе больше не быть. Он жертвовал собой сознательно – ради поражения своей единственной цели, ради своего Предназначения. Его вдруг охватило ощущение дежавю - он уже испытывал это: слабеющее от ранений и потери крови тело; враг, стоящий напротив, сильный и ловкий; собственная непреклонность в стремлении уничтожить этого врага любой ценой. Этого не могло быть с ним прежде, но оно накатило - то ли предчувствие, то ли воспоминание. Сейчас совсем неуместное.       - Я исчерпал ещё не все средства, вампир. Не только ты имеешь возможности для массового уничтожения, - произнёс Александр, доставая из-под плаща заветный футляр.       Ради памяти погибших единоверцев и товарищей; ради исполнения своего долга перед Богом и людьми; ради всего святого и лучшего, что есть в мире, он был готов стать воплощением гнева Господня. Чего бы это ни стоило.

***

      Острое зрение не подвело: «Особо секретное управление по работе со Священными Реликвиями» гласила надпись на невзрачном с виду футляре. Алукард насторожился. Что? Что это за чертовщина, Андерсон? Он ждал атаки, сбивающей с ног, желал услышать рядом рычание зверя и принять удар в сердце, но Александр не нападал. Что остановило тебя? Зачем ты остановился? Охвативший его, затмивший собой всё вокруг, помрачивший разум экстаз схлынул, и он судорожно соображал, что затевает чёртов Искариот, о каком средстве он говорит. Он наблюдал, как Александр вскрывает оболочку, и, чуя дурное, смотрел он теперь на извлечённый артефакт – один из гвоздей, найденных святой Еленой. Крупица чуда, что осталась людям. Возможно, последняя. Подозрение, нехорошее, скользкое, мрачное, росло и стало уверенностью, когда Александр поднял руку, держащую гвоздь, и замахнулся. Оцепенение сняло как рукой, и он выкрикнул, не раздумывая:       - Стой! Не делай этого, Андерсон! Остановись!       Он продолжал говорить, отвлекая на себя внимание Александра: «Хочешь стать чудовищем? Чудовищем Бога? Игрушкой… Бессмертной игрушкой в руках высших сил? Ты не можешь не понимать, что нет никакой разницы: с верой или без неё - чудовище есть чудовище», - лихорадочно перебирая в уме возможности, способы заставить отказаться от безумного шага. Он не мог допустить этого – такой развязки их поединка. Он не хотел такой судьбы - он не думал, для кого. Для него? Для себя?       Что с тобой, Александр? Почему ты не видишь истины и не веришь в собственные – человеческие - силы? Ты думаешь, что не справишься со мной, потому что ранен, потому что ослаблен. Глупец, ты считаешь меня непобедимым?! Неужели я обманывался, и ты никогда не считал меня слабым? Мне уже не узнать, задумался ли ты над моими словами тогда: о себе, о тебе, о людях. И ты не вспомнишь, что когда-то со мной говорил.       Мне жаль, что мысли теперь остаются только мыслями.       Он пристально смотрел в ярко-зелёные глаза, тщетно пытаясь уловить в них единственно верный ответ. Горькое чувство разливалось внутри, но он не мог не испробовать последний аргумент. Понизив голос, не отрывая взгляда от глаз Александра, он произнёс:       - Что ты собираешься делать? Со мной? С собой? С нашей битвой?       Андерсон молчал, не отводя глаз, будто ожидая, что ещё будет сказано.       - Таких, как я… - Алукард запнулся, помолчал немного и продолжил: - Таких слабых чудовищ, не способных остаться людьми – таких, как я, должны убивать люди. Остановись, человек! Не становись чудовищем. Не становись мной!       Ему нечего было больше сказать, не к чему было больше взывать, и он ждал. Уже не надеясь, слушал он ответ. Понимая, что проиграл.       - Мы сталкивались с тобой несколько раз прежде. Мы сражались сегодня. Странно, что ты не понял главного: для меня не имеет значения, человек ли я - я всегда был штыком, несущим Его кару, осуществляющим Его правосудие, и мне было достаточно этого. Человек? Я должен был родиться грозой. Огнём и штормом, безжалостной, беспощадной, несущей ужас и смерть неверным бурей. И если это, - Александр снова поднял руку, сжимающую гвоздь, - позволит мне стать таким, да будет так.       - Да будет так! – прогремело над площадью.       Окрик «Нет!» утонул в этом громе, Александр упал на колени и с размаху вонзил гвоздь себе в сердце. Воздух вокруг него завибрировал, заволновался. Волны, что докатились до Алукарда, источали мощь, но он шёл сквозь них, скрипя зубами от бессилия что-либо изменить и переполняясь злобой. «Идиот!» - он выкрикнул это вслух, поравнявшись с Александром, и поднял пистолет. Он не успел нажать на курок, он не успел увидеть движение – руку с пистолетом отрезало и отшвырнуло в сторону. Он не успел удивиться - следующий штык перерезал шею. Восстанавливаясь, он достал «Шакал» левой рукой и разрядил обойму в стоящее напротив чудовище, разнося его голову вдребезги, снося её с плеч.       Кто ты, воин-священник?       Фанатично верующий паладин Церкви.       Лучший боевик Тринадцатого отдела.       Неуязвимый регенератор, безжалостный к врагам.       Кто ты, восхитительный грешник?       Александр из Рима, горячий и страстный.       Тигр, неудержимый и неистовый.       Ангельская пыль, я знал тебя.       Заклятый мой возлюбленный, безвозвратно мною утраченный, кто ты теперь?       Хрустнули под ногой стёкла очков, ненужных больше тому, кому принадлежали. Расправившись с бывшим собой, обезглавленный и не-мёртвый, он стоял на ногах твёрдо, постигая нового себя. Покалеченная рука была теперь целой, словно тяжёлые ранения были сном, приснившимся всем сразу: даже ткань плаща была нетронутой. Сквозь тело прорастали ветви, усеянные острыми, как гвозди, шипами. «Тернии. Это тернии! - возгласы, полные смятения и трепета, неслись со стороны оставшихся в живых «Искариотов». – Что ты с собой сделал, отец Андерсон? Чем ты стал?» Тернии колыхнулись в сторону голосов, но ответа не последовало. Им ответил Алукард:       - Он больше не человек.       Он сказал это и перевёл взгляд на Андерсона. Сквозь тернии пробивались черты – чужие, хищные, чем-то знакомые. Алукард продолжал говорить, объясняя им, обращаясь к нему, не ведая, слышит ли его монстр, чьё тело становилось тернием:       - Ты не оставил шанса для себя и выбора для меня. Теперь тебя, как и меня, можно уничтожить только одним способом – вонзив кол сюда, - он приложил руку к груди. – В самое сердце.       Чудовище напротив не проронило ни слова, знакомым жестом скрестив штыки, приглашая к битве.

***

      Предрассветный час становился угрюмым: и без того тёмное небо затянулось тучами, над мёртвым городом замерцали далёкие зарницы. Воздух над площадью был смрадным и душным. И было жарко, и мрачно, и жутко.       Ощетинившееся колючими ветвями чудовище и демон-кровопийца с красным взором убивали друг друга. И не могли умереть. Пули вылетали из стволов, пули врезались в тело, раня, а раны затягивались, зарастали. Холодный металл резал плоть, пронзал её, а на теле не оставалось ни царапины. И те, кто видел это, не знали, кому желать победы, а кому поражения. И кто-то шептал молитву, взывая к Всевышнему. А кто-то замер с выражением немого ужаса на лице, не зная, к кому взывать.       Два чудовища убивали друг друга. Исступлённо, одержимо искали они ответ на вопрос «Кто кого?» - им было невыносимо тесно под одним небом.       А воздух раскалялся всё сильнее, и площадь обращалась в пекло. В горячем, душном мареве над площадью висел тяжёлый запах. Так пахнет кровь.       Так пахнет смерть.

***

      Он думал, что смирился, что принял это перерождение. Ему казалось, что он вступил в бой бесстрастно, холодно – как всегда. Чудовище, уничтожающее чудовищ, он не предполагал, что этот бой чем-то будет отличаться от прочих, что преподнесёт сюрпризы. В пылу битвы, бессмысленно тратя патроны, снова и снова испытывая врага на прочность, он снова и снова кривился от досады и снова и снова удивлялся: неуязвимости монстра-терния, своей неспособности быстро расправиться с ним. Поняв, что добраться до цели быстро не удаётся, он стал внимательнее. Он наблюдал за тем, кто был прежде Александром, изучая его движения, чем-то всё ещё знакомые, но ставшие откровенно грубыми, резкими, лишившиеся той несравненной тигриной гибкости, анализируя его атаки, страшные новой мощью, в которых не было больше страсти. Он изучал врага, искал слабости в его защите, которых не могло не быть. Он всматривался сквозь тернии в лицо чудовища, невольно пытаясь разглядеть в жестоких глазах зелёный азартный блеск. Он ловил себя на том, что ждёт и хочет услышать грозное рычание, и осаждал себя, мысленно проклиная за накатывающую слабость, и продолжал вести огонь по безмолвному чудовищу.       Его нет. Нет! Этот монстр – не Александр Андерсон. Перед тобой жестокое, бесчувственное чудовище Бога. Ты не сталкивался с таким прежде: он - не человек и не демон, не день и не ночь.       Он думал, что нашёл способ. Он должен был разрушить то, что делало человека монстром – вбитый в сердце гвоздь. Он прицелился и не промахнулся. Он был уверен, что поразил цель, но закрутившиеся спиралью ветви исторгли пулю, вытолкнули, лишив его последнего шанса. На лице монстра появилась жуткая, гротескная улыбка, кошмарная своей неестественностью. Чудовище оттолкнулось от земли и взмыло в воздух, простирая над площадью колючие ветви, прирастающие и прирастающие, удлиняющиеся, закрывающие собой небо и тянущиеся вниз, к земле, к оставшемуся там врагу.       Он думал, что успеет. Он не нападал, соображая, каким должен быть следующий ход, но он не выпускал врага из виду, готовый отбить любой его выпад. Он был уверен, что успеет, и поднял руку, держащую «Шакал», метя в зависшего над головой монстра. Ему не хватило скорости. Сверкнул металл, и штык с отвратительным скрежетом врезался в кость, раскраивая ему череп. Он рухнул на колени, а ветви опутывали его, словно гигантские щупальца, захватывали в плен, ранили шипами, не давали пошевелиться. Теряя сознание, он понимал, что проигрывал этот раунд с самого его начала – действуя прежними методами, уступая инициативу. Он был сбит с толку, его покинула уверенность: он не знал, хочет ли растереть в пыль врага, ищет ли сам смерти. Он прикрыл глаза. Его охватило пламя.       Мой мир… Мой мир рушится в пламени. Исчезает в рёве и стонах огня. Умирает?...       Он проваливался в алое и чёрное, погружался всё глубже. Тьма сомкнулась над ним.

***

      Темнота. Вокруг темно. Ты вглядываешься во тьму.       Из темноты проступают чьи-то контуры. Ребёнок. Богато одетый мальчик шепчет: «Господи, я никогда ничего не прошу у тебя».       Кто это?       Ребёнок пленён? Продан в рабство? Отдан в заложники. [1]       Жестокий насильник, османский султан, сально ухмыляется, опрокидывая тебя на ложе, подминая под себя. Рвётся тесёмка, нательный крест соскальзывает с шеи. Ты тянешься к нему, сжав зубы, презрев боль и унижение, дотягиваешься, укрываешь его в ладони. «Господи! Я никогда не взмолюсь о пощаде!»       Кто он – тот, что говорит твоими мыслями?       Тебе слышится стук копыт и хлопанье полотнищ на ветру. Суровый и мрачный воин идёт на войну.       Ты вступаешь в бой. Вороной конь под тобой храпит, поднимаясь на дыбы. Ты рубишь наотмашь. Ты сокрушаешь врагов Господа. Ты бьёшься насмерть за свою православную веру. Ты оставляешь за собой сотни пронзённых копьями неверных. Поле битвы тонет в крови. Мир тонет в крови.       «Те, кто просит о спасении, не достойны помощи. Те, кто взывает к милосердию, не достойны спасения. Есть одна только молитва – сражение. Сражайтесь! Сражайтесь во имя Господа! Колите, режьте, крушите и уничтожайте. Сражайтесь – это ваша молитва! И в конце нам, недостойным, явится Господь! Сойдёт на землю, и наступит Царствие Его, и мы узрим, как он воссияет – град Иерусалим».       Кто ты, беспощадный воин, убивающий за веру?       Величественный правитель в дорогих одеждах смотрит на казнь. На остро заточенных колах умирают, корчатся в адских муках люди. Турецкие солдаты? Вероломные бояре?       Кто ты, жестокосердный господарь, холодно взирающий на мучения, глухой к мольбам, безучастный к страданиям?       Сошёл ли к тебе Господь? Явился ли тебе твой Иерусалим? Обрёл ли ты Царствие Небесное?       Они все умерли, окропив землю кровью своей. Все: друзья и враги, соратники и противники, христиане и мусульмане. Ради тебя, ради того, во что ты верил, ради твоего рая и твоей молитвы. Кто ты теперь? Ты больше не правитель, не воин. Ты уничтожал даже тех, кого должен был защищать. Ты больше не слуга Господа.       Пустошь, окрашенная лучами заходящего солнца – неяркого, но слепящего. Плаха с топором.       Тебе нет прощения. Ты уничтожил даже себя.       Палач замахивается. Ты тянешься, тянешься из последних сил. Солёный, железистый вкус на языке. Ты больше не человек. Ты чудовище, граф.       Что это? Память - твоё воспоминание о том, как ты не-умер.       Кто это? Роняющий кровавые слёзы воин, правитель, убийца - твоя собственная душа среди сонма поглощённых душ.       Издалека доносится: «Господин! Хозяин!» Ты не видишь, кто зовёт тебя.       Чей это голос? Кто разрушает твоё забытьё, врывается в твоё уединение?       Кто это? Кто?..

***

      Ему не хотелось возвращаться - покидать тёмный мир собственной души, но голос звал его. Пронзительный женский голос прорывался к нему сквозь гул огня, вырывал из сна, в который он провалился:       - Господин! Хозяин! Хозяин!!!       Алукард открыл глаза. Его пожирало пламя, его опутывали грубые колючие ветви, его поглощало чудовище, погружая смертоносный клинок всё глубже в его плоть. Он осторожно повернул голову: она была рядом, стояла в пламени, задыхаясь от чада, собрав все свои силы, на пределе напряжения сдерживала монстра, удерживала его клинок, не давая лезвию закончить свою работу - разрубить тело пополам. «Серас Виктория, - Алукард улыбнулся про себя. – Какая же ты шумная, чёрт возьми!» Он накрыл её руку своей:       - Хватит орать, девчонка-полицейская. Я давно уже слышу тебя. Разве можно не узнать твой голос, похожий на звенящие осколки разбитой мелодии?       Он аккуратно сдвигал её руку со штыка, поднимаясь, переводя взгляд на врага, упираясь взором в наполненные яростью глаза незнакомого зверя, что убивал его. Он не знал, кто перед ним. Ему вспомнилось имя:       - Андерсон…       И он заговорил с чудовищем, не ведая, слышит ли оно его:       - Ещё пару минут назад я был бы даже рад, если бы ты убил меня, потому что вспомнил ту сумеречную пустошь и тот день. Я был бы рад, если б ты вынул сердце из моей груди ещё минуту назад. Но теперь этому воспоминанию нет места – теперь поздно.       Он выпрямился, восстанавливаясь, срастаясь, встал в полный рост, одним движением он переломил штык. Отталкивая монстра от себя, он рявкнул в сторону: «Отходи, полицейская!» - и продолжил, возвысив голос:       - Теперь поздно. Ты не оставил шанса для себя и выбора для меня. Я не позволю тебе одержать победу. Я говорил тебе – чудовищ могут победить только люди. Отказавшемуся быть человеком это не под силу. Я не приму смерть из рук чудовища!       Он стоял, окружённый пламенем, глядя на врага, занимающего оборону, раскидывающего вокруг себя колючие ветви. Всё стало прежним: уверенность и беспощадность, решимость и хладнокровие. Потоки силы текли по его телу, сбегаясь, собираясь в правой руке. Он не знал, кто перед ним. И не хотел знать. Он зверски оскалился и сорвался с места. Он мчался сквозь терновые заросли, не обращая внимания на жёсткие шипы и острые лезвия, разрывая ветви, круша металл.       Чудовище, уничтожающее чудовищ, ты думал, что кому-то нужен? Что кто-то нужен тебе? Ты обманывался, демон, позволивший себе слабость. Ты наполнен смертью. Ты сам – смерть. Всё, что нужно тебе – их боль.       Всё, чего хочешь ты - их кровь!       Не снижая скорости, налетел он на врага, мощным ударом пробил грудину, вошёл рукой в ветвистое тело, слыша хруст то ли стеблей, то ли костей, пронзил его насквозь, резко выдернул руку обратно. Окровавленные ветви взметнулись в тщетном порыве вернуть принадлежавшее им. Он извернулся, рванул на себя, унося от них руку, разбрызгивая по сторонам кровь, отбрасывая от себя разорванное тело, и тут же дикая, невыносимая боль чуть не опрокинула его, сокрушительный удар в грудь чуть не сбил его с ног – словно ему в сердце только что вбили острый осиновый кол.       Что это? Что?!       Он удержал равновесие и остановился. Неожиданная боль стихала, становясь тупой. Телу было жарко. Ладоням было тепло.       Он держал в руках бьющееся человеческое сердце. В висках пульсировало незнакомое слово: «Мечта». Совершенно сейчас неуместное. Он изгнал его прочь и сомкнул ладони.       В лужу крови на мостовой со звоном упал осколок чуда – проклятый гвоздь.

***

      Он стоял над телом поверженного врага. Над тем, что осталось от его тела. За спиной догорал лежащий в руинах Лондон. Где-то рядом была Интегра. Где-то рядом была Виктория. За спиной вставало солнце. Сон был явью. Счёт был закрыт.       Он кричал. Кричал, обращаясь к лежащему на плацу разорванному и разрушенному телу, не соображая, может ли услышать его уничтоженный враг:       - Ты стал мной! Ты избрал тот же путь, что и я! Я… Я был сражён тем же ударом! Я чувствовал всё то же, что и ты!       Голос сорвался. Его душили рыдания, и он хотел бы их сдержать. Но не мог. Он закрыл лицо руками. Он лил слёзы, оплакивая того, кто должен был умереть человеком, и того, кто должен был пасть от руки человека; того, кто не должен был сегодня умирать, и того, кто давно уже должен был… Его? Себя?       Ему почудился отзвук знакомого смеха, и он подумал, что сходит с ума, когда услышал:       - Не плачь, демон.       Он оторопел, услышав тихий голос. Он выпрямился, отняв руки от лица, не скрывая кровавые дорожки на щеках. Он остолбенел, ловя каждое слово, произносимое для него слабеющим голосом с хрипотцой, запечатывая в себе это прощание.       - Не плачь. Те страхи, что тревожат тебя… Не плачь о них, демон.       - Не плачь. Не для того ли ты стал демоном, чтобы больше не плакать? Так смейся же. Позволь мне услышать твой надменный смех!       - Не плачь. Я ухожу, а ты остаёшься. Не печалься, к чему? Ведь ты ещё долго будешь «жить». Долго - пока моё бесконечное прошлое не станет пылью перед моим бесконечным будущим.       Чьи это слова?       Он хотел бы улыбнуться – он не знал, получилось ли. Он ответил, рвано и несвязно: «Ошибаешься. Не так уж и долго… Встретимся», - и услышал удовлетворённый выдох.

***

      Он вспомнил не сразу. Было больно. Когда гвоздь со звоном упал в лужу крови на мостовой, болеть было уже нечему, но было больно. Он проиграл всё: войну, дружбу, чужие жизни, свою жизнь. И свою душу. А проклятый демон выиграл. Почему ты не смеёшься, победитель, как всегда, когда убиваешь? Вместо смеха - горькие, выкрикнутые, словно в отчаянии, слова и…       Он вспомнил. Вспомнил, слыша вместо смеха горькие, выкрикнутые, словно в отчаянии, слова и сдавленные рыдания.       Этого только не хватало. У нас мало времени, но хватит на то, чтобы ты меня услышал. Твоя война ещё не закончена, Алукард. Не плачь, демон. Смейся, нежить, я хочу слышать твой высокомерный смех, чёрт тебя побери!       Мысли остались просто мыслями. Что ж? Так даже лучше. Александр собрал остаток сил - хватит на то, чтобы сказать всё это вслух - и рассмеялся сам.       Холодного смеха в ответ он так и не услышал. «Встретимся…» Ха, нежить! Прости, Ал.       Лучи поднимающегося из-за мёртвых разрушенных домов солнца - уже сквозь дымку. Сознание затуманивалось, угасало. Юмиэ, держись. Хайнкель, ты сможешь. Перед взором возникли стены приюта и льющийся золотыми потоками яркий свет.       Чьи-то голоса… Дети…       Высокое небо.       Чьи-то образы… Максвелл…       Не плачьте. Смерти нет.       Да будет так!       Встретимся?       Пыль.       Тишина.

***

      Он не прикладывал ни малейших усилий, он меньше всего хотел этого теперь, но она вернулась – связь между ним и этим человеком. Вернулась, когда время пошло трещинами, а твердь раскрошилась в прах. Когда кровь застыла. Когда пульса уже не было.       Она вернулась, прошелестев «Прости», ласково дотронувшись солнечным бликом, и рассыпалась серебряной пылью со словами «Да будет так!».