Последний сон

Глава 14

Солнечный свет

То, что ты постигаешь в минуту кончины, похоже на то, что видишь при вспышке молнии. Сначала – всё, затем – ничего. И видишь, и вместе с тем не видишь. После смерти наши глаза опять откроются, и то, что было молнией, станет солнцем. В. Гюго «Человек, который смеётся»

      Он произнёс «Аминь» плохо подчиняющимися губами, будто машинально повторяя последнее слово того, кого уже не было, не вдумываясь в смысл. Да будет так…       Он слышал до боли знакомый звук – гул и пение рассекающих воздух нитей, слышал грохот разрушения, слышал «Аминь», повторяемое теперь уже вслед за ним самим до боли знакомым голосом. Он видел появление среди обломков и пламени владельца голоса и виновника разрушений – Уолтера Кум Долнеза. «Ну, надо же, какой красавец. Скинул лет сорок, как минимум», - мысль возникла как будто сама по себе: он не хотел ни о чём думать. Как люди определяют это чувство отсутствия злости и ярости, отсутствия азарта и возбуждения? Отсутствия грусти, отчаяния и слёз. Отсутствия каких бы то ни было желаний. Он чувствовал опустошение. Он слушал чужие эмоции. У него не было больше своих. Шок Виктории. Гнев Интегры. Он опустился на колени, повернувшись лицом к хозяйке и спиной к презренному предателю, бывшему компаньону, бывшему союзнику, падшему «Ангелу смерти». После смерти остаётся только мусор, говоришь? Стоит ли рыдать над «мусором», спрашиваешь? Нет, слова предателя, сказанные с явным, подчёркнутым вызовом, остались просто словами, ничего не затронули, не задели, не заставили даже повернуть голову. Но, кажется, задели кого-то другого. Чёрная тень, стремительная молния, сверкнув серебром обнажённой катаны, помчалась с боевым криком в сторону Уолтера. Одна из его девчонок. Отстранённо подумалось: «Остановись, дурочка! Он тебя сейчас на куски порежет». Отстранённо… Свист нитей – и ты мертва. Под топор этой войны легла ещё одна голова. Ещё одна жертва на окровавленном алтаре. Кровь, заливающая площадь; кровь, стекающая багровыми ручьями и уходящая куда-то под камень мостовой; кровь, питающая землю; кровь на одежде, кровь на руках… Чьи-то крики. Какой-то шум. Ветер, гуляющий по плацу, треплющий, развевающий волосы, уносящий, сметающий светлую пыль. Всё, что осталось… осталось…       Обломки желания.       «Ti desidero».       Ошмётки страсти.       «Ho perso la testa per te». – «Sono pazzo di te».       Осколки жизни.       «Ti amo».       Отзвуки чужих, неизвестных слов. [1]       «Ты ещё долго будешь «жить». Да будет так». Он понимал, что так и будет. Кто теперь сможет прервать этот долгий сон, закончить череду видений между жизнью и смертью? Кто сможет? Ответь, любимый враг. Ответом – пустота. На месте, где должен быть тот, кто сможет, сквозняк. Пыль. Ветер. Дуновение… вечности? Бессмертных не существует?       А сверху доносилось гудение двигателей – большой летательный аппарат приближался к площади, снижаясь, неся в себе устроителя зрелища, уставшего взирать на действо со стороны, распалённого увиденным и готового появиться на сцене, предваряющего свой выход явлением очередного (последнего ли?) персонажа – Измены.       - Поднимайся! Вставай и сражайся, Алукард! – голос измены из-за спины.       Он не ответил на вызов. Ему подумалось: «Ну, нет, только не ты. Иди ты к такой-то матери, Уолтер! Ты неинтересен мне, очередной претендент на победу. Ты мне отвратителен, «Ангел смерти». Даже пальцем не шевельну без приказа», - и он услышал:       - Значит, так? Вот значит как, Уолтер? Что ж, как бы там ни было, твоя ли собственная воля тому причиной или их насилие над ней, они своего добились. Отныне и впредь ты не являешься моим слугой. Отныне и впредь я не являюсь твоей госпожой, Уолтер Кум Долнез!       Всё, что осталось – она, Интегра Ван Хеллсинг, стоящая перед ним, сжав кулаки, со слезами, наворачивающимися на глаза, произносящая свой вердикт. Он встряхнулся. Он не обернулся к изменнику, дополняя её:       - Привет, Ангел смерти. Припоминаю, кажется, именно ты говорил мне о качествах истинного англичанина. Упорство, сила воли. Ах, да – честь. «Зачем жизнь, если нет чести»? – он наконец-то рассмеялся, холодно и свысока, и добавил: - И ещё: твой прежний облик, твои старые лицо и тело нравились мне куда больше. Теперь ты уродлив, Ангел смерти. Ты уродлив и снаружи, и внутри. Что, чувствуешь себя теперь богом смерти?       - Пустословие! Не думаешь ли ты остановить меня при помощи пустого сотрясания воздуха? Да! Я пьян от счастья, от возможности осуществить свою давнюю мечту. В лучах этого – нового, изменённого - рассвета я изменился. Я стал настоящим богом смерти! Вставай и сражайся, Алукард!       - «Ангел», «бог»? Мы с тобой всего лишь псы, - он всё так же не поворачивал головы, - цепные псы, что не лают и не грызут друг друга без приказа.       Он, называющий псами своих слабых противников, провоцирующий унижением, высмеивающий самонадеянность, назвал самого себя псом. Впервые. Он отрешился от этого осознания и склонился в глубоком поклоне:       - Приказ! Дай мне приказ, хозяйка!       Опустошение, которое овладело им и почти обезоружило, растворялось в злости и уверенности, эмоции возвращались, обращались в холодные, ледяные чувства. Ты прав, Александр, моя война не закончена, и жить я буду долго. Я не хотел с тобой соглашаться; чего ты хотел, что думал на самом деле, я уже не узнаю, но ты оказался прав - нет смысла отрицать, что я никому не позволю себя уничтожить. Ему подумалось: «Не испытывай сожалений, Интегра. Хоть мне и понятно, кем он был для тебя, не испытывай сожалений. Иди дальше, иди вперёд, прекрати этот кошмар. А я убью его. Я – чудовище. Мне всё равно, кого убивать», - и он сказал вслух:       - Я убью его без малейших колебаний, не чувствуя ни капли сожаления. Это я возьму пистолет, я заряжу его, я сниму его с предохранителя, я прицелюсь и выстрелю. Но он умрёт, потому что так угодно тебе. Что ты скажешь, леди Интегра? Сэр Хеллсинг, каков будет приказ?       В душной атмосфере повисло напряжение от ожидания. В наполненном болью воздухе витало нетерпение. «Скажи это, леди!» - услышал он возглас Уолтера. «Скажи. Скажи это. Скажи!» - послышались ему чьи-то голоса. Её раздумья были недолгими:       - Я отдала приказ, и он не изменится. Найти и уничтожить врагов! Все препятствия, которые встанут на пути, разрушь, любую силу, что препятствует нам, сокруши! Найти и уничтожить – не важно, что перед тобой, не имеет значения, кто перед тобой!       Он выдохнул: «Слушаюсь, моя госпожа!» - поднялся и развернулся лицом к мишени, а она продолжала – ей нужно было сказать это:       - Уолтер, больше ты не услышишь от меня «Почему?» или «Что с тобой случилось?». Ты – мой враг. Ты – враг «Хеллсинг», ты – враг Англии. Ты враг, а я уничтожаю врагов. Ты должен быть уничтожен.       Её голос не дрогнул. Она справилась с собой, самообладание вернулось к ней, она зачитала приговор и смело и прямо смотрела в глаза измене – своему бывшему дворецкому, когда-то заменившему ей отца.       - Хорошо сказано, – голос майора ворвался в их противостояние, зазвучал над площадью. – Отлично сказано! Зря я называл тебя «фройляйн», зря называл несовершенной и считал неопытной. Больше не стану. Я долго наблюдал за тобой и теперь могу признать: ты – мой враг. Мой настоящий, могущественный, сильный враг, которого следует победить.       Гигантский дирижабль с грохотом, круша немногие остававшиеся пока неразрушенными здания, опустился на землю, проскрежетал брюхом по площади и остановился. Второй антракт заканчивался, и режиссёр явился, открывая заключительный акт своего спектакля.       - Я вызываю тебя на поединок! Иди же!       Интегра не проронила ни слова – она пошла на призывающий её голос, уверенным, широким шагом тронулась в сторону дирижабля.       - Иди, - тихо и отчётливо произнёс он ей вслед. – Иди туда, хозяйка, и убей его. Закончи всё это.       - Да, - она притормозила. – Я одержу победу.       Виктория, молчавшая всё это время, засуетилась, не зная, в какую сторону ей двигаться, и, отчаявшись принять решение самостоятельно, обратилась к нему: «Хо… Хозяин?!» Он усмехнулся:       - Иди за хозяйкой, Серас. Ей нужно сопровождение. Помоги ей закончить их долгий сон, ставший сегодня кошмаром для всех.       Он удивился, когда девчонка пролепетала слова благодарности Уолтеру за его прошлые заслуги, и тут же ухмыльнулся, заметив растерянность и смущение на помолодевшем лице дворецкого, сделавшие это лицо на мгновение прежним. Виктория ринулась вслед за госпожой.       - Уолтер, прощай! – крикнула Интегра, уже стоя на пороге, у самого входа в логово врага. – Прощай. И умри.       Ему подумалось: «Ты напросился, Ангел смерти. Ты выторговал себе эту участь. Та ли она, что ты хотел? Над мусором плакать не стоит? Ты даже не представляешь, как ты прав: над тобой никто не уронит ни слезинки. Ты сам подписался на это», - и он сказал:       - Чудесные они, правда? Они – моя дорогая хозяйка, моя любимая служанка. Теперь они только мои, а ты их лишился, - он оскалился, глядя на сосредоточенное и ожесточённое лицо Уолтера. – Злишься, Ангел смерти? Злись, злись. Начнём этот глупый танец. Начнём и закончим! – и вступил в свой последний в той войне бой.

***

***

      «А он ведь чуть было не убил меня… Ха! - взгляд, направленный до того вверх, обратился на Интегру. – Я не спрашивал тебя, и ты не говорила: как он погиб?»       «Старым человеком. Прежним Уолтером. Забрав с собой всю их дьявольскую лабораторию, - неожиданный ком в горле - она сглотнула и отхлебнула из бокала. - Попрощавшись со мной».       «Значит, так? Значит, он всё-таки достоин слёз, госпожа, и ты была прозорливее меня, а не слабее, как мне тогда подумалось. Твоё сердце не обмануло тебя, хотя он осмелился и сделал всё, чтобы разбить его. Оно уцелело и не обмануло тебя».       Алукард прошёл к своему столику, плеснул немного вина в свой бокал, контакта не прерывая.       «Вот мы и добрались до финала, госпожа. Я остался на площади, а ты с Викторией ушла к нему – к майору на встречу. Это ты убила его? Я не сомневаюсь, что Серас оказала необходимую поддержку, но последний ход был за тобой, так?»       «Да. Я долго добиралась до него по коридорам его летающего штаба, оставив Серас сражаться с его оборотнем. Когда я вошла, он сидел в своём кресле, отгороженный от меня чертовски прочным стеклом (мы еле смогли разрушить его). Он приветствовал меня, фамильярно приглашая присоединиться к нему и насладиться «великолепным представлением, даваемым раз в сто лет». Я была вне себя от ярости: от его тона и от его предложения веселиться, - хотя не понимала ещё, о чём идёт речь. Даже тогда, когда он объявил название «пьесы» - «Исчезновение Носферату Алукарда» - даже тогда я не сочла его намерения серьёзными».       Алукард молчал, потягивая вино.       «Этот майор, - она продолжила, – он ненавидел тебя и восхищался тобой. Ты был их наваждением. Мне трудно понять – почему: мне не постичь разум монстров до самых его глубин, сколько бы я ни изучала их. Он до последней своей минуты утверждал, что он человек, и что именно потому он сильнее тебя, что не избрал лёгкий путь, не воспользовался той же возможностью, что когда-то ты: не собирал чужие души, не сделал их своей защитой, гарантирующей неуязвимость и бессмертие. «Он монстр, который выглядит, как человек, а я – человек, который похож на монстра. Он ложный, я настоящий. Я – сам по себе, я – это я», - так он говорил. Знаешь, он был наполовину машиной, киборгом, но утверждал, что, даже если от него останется лишь мозг, плавающий в банке, он всё равно будет человеком».       «Это он?» – Алукард указал на закрытый повязкой глаз.       Она кивнула:       «Да. Он совершенно не умел стрелять и радовался, как ребёнок, такому везению. Впрочем, это ранение его не уберегло от смерти. Да он и не хотел победить в нашей дуэли: всё, чего он хотел – пасть от моей руки. И эта война… Это кровавое месиво, эта резня, которую он величал войной! Он получил всё, что хотел. Умер довольным, словно исполнил какую-то высшую миссию! И всё время, всё время улыбался».       «Не злись, Интегра, - Алукард взял её за руку. – Всё давно уже закончено. Никого не вернуть, но всё в прошлом. И майора нет, и больше не будет».       «Да. Всё в прошлом», - она смирила гнев.       «Ты знала, что я вернусь?»       «Да. Ты – чудовище, способное уничтожать чудовищ. Так было задумано, так было исполнено Абрахамом. Но тебя может сразить только человек. Потому я знала, что ты вернёшься. Что бы он ни говорил, ни он, ни его присные не были людьми. А ты?..»       «Нет, хозяйка, - он прервал её. – Нет смысла в объяснениях и воспоминаниях о том, как я понял, что произошло, и как избавлялся от них. К твоим знаниям это не добавит ничего: тебе достаточно знать принцип, - а бередить эти не лучшие годы моей «жизни», - он ухмыльнулся, - не стоит. Я не принял своё растворение в небытии и вернулся. Это главное. Но тогда… Тогда это стало досадной неожиданностью. Тогда меня это даже испугало. Я был голоден, мне чертовски надоел этот бесполезный мальчишка, бывший прежде Уолтером, я оставил его на закуску и принялся поглощать выпущенное, этой бойней приумноженное. Я стоял на вершине мира и брал то, что принадлежит мне…»

***

***

      Я стоял на развалинах Лондона. На горах трупов. В реках крови. Я стоял на вершине мира и брал то, что принадлежит мне.       Этот бой, оказавшийся более долгим и более трудным, чем мне виделось сначала, вернул мне меня прежнего, более того – он не отнял мои силы, а добавил мне сил. Я упивался собственным могуществом, купался в собственной непобедимости. Я пил их кровь и смеялся. Смеялся над этим сопливым неудачником Уолтером, над его слабостью, над его отчаянием. Мальчишка! На что он рассчитывал, если даже единственный среди всей этой своры Человек не смог убить меня?! Нет, я не думал тогда о нём, я быстро забыл о своей слабости, и это было тогда просто ещё одним подтверждением моей всесильности. Услышав голос майора: «Ты проиграл, Алукард. Я выиграл», - я продолжал смеяться:       - Кто это проиграл, интересно? Я? Я не могу проиграть. Я ни за что не проиграю! Меня невозможно победить!       Я менял облики, издеваясь над заявившим о своей победе безумцем. Я демонстрировал всем, кто мог видеть меня, свой триумф, своё бессмертие. Я смеялся, и вдруг меня словно поразило молнией – меня будто парализовало, и тут же все мои падения, мои гибели замелькали перед глазами. Мне явилась закатная пустошь. Моё сердце заныло, вспоминая далёкую, известную ему боль. Картины сменяли одна другую, путаясь, переплетаясь, не выстраиваясь в хронологический ряд. Они были разными, и в то же время были одним и те же: я видел себя – разным, но умирающим; я видел их, разных, победивших меня. И я видел заходящее солнце. И я растворялся в его лучах. Мне было страшно. И мне было несказанно хорошо.       Закатывающееся за горизонт солнце становилось гигантским, разрасталось, занимало всё пространство перед глазами, заливало всё ослепляющим белым светом. Я ненавидел этот свет всегда, сколько бы я ни вспоминал его. Но я не мог найти в мире ничего прекраснее. Я прикрыл глаза.       Я слышал её крик, моей хозяйки: «Алукард! Алукард, не закрывай глаза! Это приказ! Не смей исчезать, Алукард!»       Я ответил: «Нет, время пришло. Прощай, госпожа». Я не знаю, услышала ли она меня. Я улыбнулся ей на прощание – я не знаю, получилось ли.       Прощай, Интегра.       Я вернусь?

***

      Интегра стояла, остолбенев и побледнев от осознания, что всё, о чём говорил майор, всё, что он анонсировал, происходит наяву там, на площади. Она смотрела на экран, она наблюдала за своим вампиром и не верила своим глазам. Всесильное, неуязвимое чудовище слабело и теряло чёткие контуры: он словно не мог больше владеть собой, обращаясь то ребёнком, то мрачным воином из средних веков, - но, кем бы он ни становился, на лице его выражение испуга менялось согласием и почти умиротворением. Неужели ты сдался? Как?!! Что происходит?       Она прервала своё оцепенение сама. Она была в бешенстве от происходящего, от непонимания – что происходит.       - Что ты сделал, мерзавец? – она набросилась на майора, крича сквозь непробиваемое стекло.       А он был спокоен, до омерзения спокоен и холоден:       - Он втянул в себя кровь Шрёдингера, а, значит, он втянул в себя его жизнь. Так?       Ей было известно, кто такой Шрёдингер – мальчишка-кот, которому она снесла башку у входа в их логово, снесла, прекрасно зная, что не убьёт его. Он был неуязвим – да, но всерьёз она его не принимала. Шут и любимец майора. И только.       - Шрёдингер ассимилируется. Он наблюдает за другими и за собой, меняя тысячи миров, находясь и там и сям. Он может быть везде и нигде одновременно, в жизни и в смерти, но только пока он осознаёт себя. А сейчас, - майор откинулся на спинку кресла, - сейчас он оказался растворённым среди миллионов чужих душ. Твой вампир пожрал стольких, они смешались в нём, в его сознании так сильно, утратив себя навсегда, что Шрёдингер не может разобраться – он больше не осознаёт себя. И что мы получаем? Обратная сторона такой ассимиляции. Теперь Шрёдингера нет нигде, он НИ жив, НИ мёртв. И всё же он внутри Алукарда, а это означает, что и Алукард теперь – лишь часть мнимого. Я выиграл, - майор щёлкнул пальцами, завершая своё разъяснение.       Интегра не знала, что делать. И она закричала. Закричала в исступлении, в последней надежде, что тот, кто создан исполняющим приказы, исполнит и этот:       - Не закрывай глаза, Алукард! Слышишь? Не закрывай глаза! Это приказ! Не смей исчезать!       Она кричала и кричала, понимая тщетность своей попытки, видя, как блёкнут его черты, как размываются, становятся прозрачными контуры его фигуры, как закрываются его глаза. Ей не послышалось: «Время пришло, моя госпожа. Прощай, Интегра».       Миндалевидные глаза закрылись.       Тишина.

***

***

      «Всё было именно так. Всё правда. Но что теперь? Майор? Старый кардинал? Их давно уже нет, а я там, где хотел бы быть. Я всегда играю собственный спектакль. Я победил», - Алукард усмехнулся.       Ей не показалось – усмешка отдавала горечью. Она решилась:       «Что теперь? Ты помнишь, с чего начали мы с тобой этот разговор? Эту долгую экскурсию в прошлое, наполненную откровениями?»       Он промолчал.       «Вопрос наших с тобой перспектив – тот, что я предложила отложить. Нет, я не стану такой, как ты. Я проживу отпущенный мне срок и уйду. И до конца буду исполнять свой долг. Ты спросил меня…»       Он сделал жест, останавливающий её, показывая, что помнит, о чём он спрашивал её вначале.       «Ты не боишься смерти, Алукард? Или всё ещё боишься? Чего ты хочешь? Для меня смерть – не провал во тьму. Учёные мы или нет, мы, Хеллсинги, живём с верой в сердце. А ты? Признающий прекрасным солнечный свет, но отрицающий Бога? Что ты скажешь мне теперь, Алукард?»       Его глаза сверкнули. Она не могла определить, что мелькнуло в них. Она ждала ответа, и он заговорил, зазвучал в её сознании. И она не прерывала его.       «Ты верно поняла причину, хотя и не знала подробностей. Теперь ты знаешь. Быть может, это сиюминутное – то, что я сказал тебе в начале разговора? Я всё рассказал тебе. И добавить мне, кажется, нечего. Боюсь ли я? Чего я боюсь больше? И об этом я тоже всё сказал так или иначе. Мне не стать человеком - я то, что я есть. Я не подчинюсь никому, кроме тебя. Потеряв тебя, кем я стану?»       Он замолчал и отвёл взгляд в сторону. Она знала, что он не закончил, но ни о чём его не спрашивала. И она услышала:       «Я давно отрицаю Бога. Отдать себя тому, кто играет в тебя, словно в куклу, и быть гордым и счастливым этим?! Заводил ли я разговор с ним об этом? Теперь ты знаешь – да, я даже осмеливался заводить с ним такие разговоры… Что он сказал бы мне сейчас? Я не знаю – я не могу его вернуть».       «Я победил, но он сам не дал мне иного выбора! Он выбрал – своей верой, своим Богом, своей миссией, будь они сто раз прокляты! Я не могу его простить».       «Я проиграл. Проиграл его Богу? Проиграл его – Богу! Злая ирония: я отрицаю Бога. Игра давно окончена, а я всё веду счёт. Будто всё ещё имеет значение, кто посмеётся последним. Я свожу счёты с тем, кого… Нет. Я не могу его забыть».       «Я не могу вернуть. Я не могу простить. И я не могу забыть. Ты не спрашивала, но таков ответ. Что ты скажешь мне теперь, госпожа?»

***

      Они стояли друг напротив друга в огромном сумрачном подземелье. Человек и вампир. Хозяйка и слуга. Интегра Файрбрук Уингейтс Ван Хеллсинг и Носферату Алукард. Сколько времени прошло? Скоро ли рассвет? Интегра не знала и не хотела знать. Она смотрела на своего вампира, не в силах пока говорить. В голове снова, как в тот самый день и в те самые минуты – последние минуты жизни Александра Андерсона, всплыли слова отца: «Вампир Дракула – носферату, граф, некогда преодолевший смерть. Он впитал тоску бесконечных месяцев и лет, отчаяние тысяч, десятков тысяч убитых им человек, с каждым разом всё больше наполняясь ими. Он пожирал замки, целые провинции и страны, впитывая мысли и чувства умирающих людей. Раз за разом он убивал, раз за разом поглощал гаснущую жизнь. Путь призрака смерти по странам и землям был бесконечен. Этот вампир воплотил в себе весь ужас ночного мира, скрытого от глаз людей. Кошмарное, не-мёртвое чудовище, страшное своей безжалостностью. Но за этой безжалостностью по-прежнему скрывался слабый, сдерживающий слёзы ребёнок».       Он никогда не позволял себе читать её мысли. Её сознание, её разум были неприкосновенны. Она позволила ему это сама. В первый и последний раз. Он всё ещё был там, она знала, что он слышит всё, о чём она думает.       «Он был тем, кем был. Поэтому было так, как было. Принадлежащая Богу душа. Принадлежащее демону сердце. Как при этом можно было сохранить целостность? Человек войны, осмелившийся на любовь. И не знавший меры ни в том, ни в другом. Поэтому случилось то, что случилось. Ты винишь его? Ты тоже то, что ты есть, Алукард. Мы все платим ту или иную цену за наш выбор. Чувства не по моей части, но тот, кто посвятил себя войне, осмелившись на любовь, платит по самому крупному счёту. Поэтому теперь так больно».       Интегра провела рукой по его волосам. Почти неуловимый странный блеск глаз. Нет, показалось.       «Да, так, Интегра… Ты можешь остаться сегодня со мной, госпожа? До рассвета».       Она отстранилась, сделала шаг назад. «Нет, Алукард. Когда-то, давно… Нет. Слишком поздно. И не нужно ни мне, ни тебе. Минуты слабости бывают у всех. Даже у тебя, граф».       Он прервал контакт, подумав напоследок: «Ты, как всегда, права, хозяйка». Она произнесла вслух: «Благодарю, Алукард». Она никогда и ни за что его не благодарила. За что сейчас? Она не стала искать объяснений. Он продолжал молчать. Она тоже не хотела ничего более говорить. Она узнала, готовясь к сегодняшней встрече, изучая снова, как когда-то давно, материалы по Ватикану, что кардинал Лукас умер через год с небольшим после окончания войны (успев, однако же, приложить руку к воссозданию Тринадцатого отдела в новом составе), совершенно естественной смертью, в возрасте ста двух лет, и что похоронен был со всеми подобающими его положению и авторитету почестями. Столько крови, столько погибших людей. Ваших же людей, ненормальные вы фанатики. О чём он думал перед смертью, ещё один гениальный экспериментатор и игрок? Она всегда подозревала, что Энрико Максвелл падёт рано или поздно жертвой собственного тщеславия, но этот старый, умудрённый опытом маг и политик… Как при его уме и хитрости позволил он втянуть себя в эту заведомо проигрышную для Ватикана игру? Или прав Алукард, и ставки делались вовсе не на победу, а на очищение: от скверны ереси, от тяжких грехов? Нашей ереси, их собственных грехов… Теперь всё это не имело никакого значения для обоих присутствующих в подземелье. «Это была восхитительная война».       Интегра пошла к выходу, и, будучи уже почти на пороге, услышала голос с насмешливыми нотками:       - Интегра, только никогда не забывай о втором пришествии Дракулы. Моё дело – предупредить, графиня.       Она обернулась, не видя издали его глаз, но чувствуя смену состояния, скрестила руки на груди и ответила.

***

      - Ещё одно слово, и я гарантирую, что буду до конца жизни кормить тебя только чесноком, придурок.       Алукард расхохотался, рассмеялся надо всем сразу и ни над чем, сбрасывая изматывающее напряжение этого долгого дня. Он смеялся так, как когда-то, как всегда: не сдерживаясь, запрокинув голову, безумно и громко. Когда приступ смеха прекратился, он обнаружил, что Интегра всё ещё была здесь: стояла на нижних ступенях, ведущих к выходу, к свету, и смотрела на него.       - Интегра?..       Она ещё какое-то время стояла молча, внимательно глядя на него, и он не отводил глаз, с опасением ожидая. Вопроса? Ответа? Она кивнула и начала подниматься по длинной лестнице вверх, уже не оборачиваясь.