подружки-болтушки.

Четверо стоят по разные стороны порога, не зная, с чего вообще начать, Намджун и Чонгук думали, что всё это было шуткой, их вторые половинки просто решили поприкалываться, но тут из ванной вышел Чимин, который почему-то был голым, будто смывал с себя запах секса и освежался после жаркого соития с Юнги. Просто Чонгук после их ночей обычно таким и видел, глаз его начинал потихоньку дергаться от осознания того, что, возможно, ему сейчас только что изменил тот, кого он любил и кому прощал все заморочки и проколы. Чимин смотрит невидящим взглядом и ощущает, как мокрые ступни прилипают к полу, отсекая такую желанную возможность сбежать куда-нибудь в соседнюю комнату или — как лучший вариант — в соседнюю галактику. И даже если ему удастся отлепиться от пола, то Юнги точно убьет Чимина за то, что оставил одного в такой момент. «Девочки» точно отхватят своё «ух», это становится понятно вместе с вхождением пылающего яростью Намджуна в квартиру. И в этот момент послышался ор Чонгука, который прям текстом кричал: — Гребаный Пак Чимин, живо оденься! — И тут Чимину не было дела до последующего убийства Юнги, грозный и с отталкивающей энергией Чонгук уже одним только видом угрожал своему парню расправой, он чувствовал, что его предали, глупо посмеялись, не подумав о том, что, возможно, ему станет больно. Когда они пили вместе и придумывали этот план, всё выглядело не так плохо, даже и мысли о том, что всё может обернуться именно так, не проскользнуло ни в одной хмельной головушке. А во всём виноват Ким Тэхён с его гадскими советами, даже если он их и не давал, лучше бы просто молча наливал выпить и не показывал своего неотразимого парня, с которым строит свою любовь во взаимопонимании. И этот же Тэхён сейчас, прямо после работы, будучи зажатым между стеллажами на складе, трясущимися руками набирает что-то наподобие «Мальчыги, забутьде всё, шо я скаааа….», а Чон Хосок посмеивается прямо ему на ухо и с задором освобождает от одежды. Это сообщение отошлется рассылкой на два телефона друга, которые будут уже далеко не рядом. Чимина выпихнут из квартиры, презрительно фыркнув на то, запах алкоголя так и не выветрился после его недавних посиделок в баре. Чонгук брезгливый до ужаса, но его парню всё равно, ведь он даже не успел сделать ничего преступного, а выпить пару рюмок алкоголя — да за добрую душу, с таким-то Чонгуком спиться можно. Он дико хуебесится, когда его парень сажает их на диету, потому что как же без «Чон Чонгук, ты мне кто вообще? Ты должен поддерживать меня в таких случаях!», а потом первый же срывается и оказывается ночью застуканным с измазанными в шоколаде губами. Потом Чимин по своему обыкновению фыркает прямо в лицо своему сожителю и громко утопывает в комнату, скрываясь от стыда или злости. Он постоянно к чему-то придирается, Чонгук даже не может спокойно поесть за столом с Чимином, потому что всегда идет раздраженное «Ты изображаешь свинью и специально чавкаешь или да?», «Убери локти со стола, ты так его продырявишь!», «А-ах, не говори во время приема пищи, мы же не звери… Я? Почему я говорю? Я не говорю, молчу! Ой, если ты хочешь, то я вообще больше ничего не скажу!», и это не самое страшное, ведь он действительно потом месяц и слова не проронит! И если Минни придирается к Гуку за столом, то Чонгук всегда находит свои стычки в ванной. Ему не нравится то, что Чимин бреет ноги тем же станком, что и Чон сбривает свою утреннюю щетину, ежедневно ругается, но в то же время каждую ночь оглаживает гладенькие ножки, шепча на ухо об их прекрасности. А еще у Чимина пунктик на пене для бритья, именно чонгуковской, потому что так он парню об этом не скажет, но чуть ли не все тело ей мажет, вдыхая запах любимого, и Чонгук бы не заметил этого, если бы не застал своего парня, чуть ли не купающимся в этой чертовой пене. Каждый со своими причудами и бзиками на почве неких фетишей, но почему-то отношения их не рвутся, поцелуи и ночи — особенно примирения — всё так же горячи, как и раньше. И никто не видел настолько жалостливого взгляда Чимина, который пускал тот в последнюю очередь, даже когда он пускал в ход своё накачанное тело, надеясь так отвлечь Чонгука от горькой обиды. Они сидят в машине, в мертвом молчании: один, судорожно вцепившись в кожаный руль недавно купленного на совместные сбережения джипа, всматривается в дорогу, чтобы ненароком не сорваться и не показать своего недоверия; ноздри вздымаются от чрезмерно сильного дыхания, милая танцующая гавайская женщина на приборной панели уж никак не вселяет успокоения, а освежитель воздуха, вентилятором крутящийся у музыкального центра вовсе выводит из себя. Чимин не слабо прикладывается головой о стекло на каждой выбоине на дороге, и будь его воля, он и на ровной дороге бы делал так же: истерично шипя после, кидая провинившийся взгляд на водителя и возобновляя самоуничижение. Когда тишина становится совсем невыносимой, а пальцы, давеча сжимающие ручку двери, на которые всю дорогу с Чонгука сводили взгляд, кажутся какими-то раздражающими, слишком маленькими и толстыми обрубками, сразу же отправляющимися под натянутые донельзя рукава толстовки, то машина останавливается на подземной парковке у дома пары. Гук всё ещё не сводит взора с горизонта, чем сейчас является чудесная бетонная стена с какой-то красной, почти кровавой (отчего Минни ежится, но старается скрыть этот факт), краской выведено что-то матерное, из-за чего он ухмыляется, ведь действительно: сейчас у него полный пиздец, хуёвее которого только пиздец намджунов, потому что сам бы Чонгук спорить и ссориться с Юнги даже не рискнул. Кивок самому себе и судорожное отцепление рук от автомобильного руля, кажется, что на коже появились вмятины, которых раньше не было, они появились лишь сейчас, в порыве злости на все живое, включая и себя, и Чимина. — Может быть, ты все-таки скажешь что-то? — Чонгук нарушает молчание, одновременно переворачиваясь всем корпусом к парню, вынуждая его забиться в угол между креслом и дверью, на что первый тянется вперед, нависая, сгущая напряжение в машине до максимума, отчего сердце ненароком ёкает, а кадык непроизвольно двигается во время истеричного сглатывания. Взгляд достаточно долгий, вкрадчивый, вытряхивающий всё что внутри наружу, Чимин дрожит всем телом, почти упирается повисшими в воздухе ладонями в грудь своему парню, который только кажется озлобленным, потому что в следующую секунду просто перекидывает своё внимание на защелку двери Минни, препятствуя его выпадению из машины. — Чонгук… Я не виноват, я просто… Наверное, это все алкоголь, правда… ничего не было! Да и не мог я. Ну не встал у меня, понимаешь? Люблю я тебя, — почти выкрикивает Чимин каждое слово в надежде сбросить эту вспыльчивость парня, как-либо оправдаться, чтобы не казаться полным поддонком в глазах того, кого любит. — Это твой член меня любит, он встать и не захотел, ему со мной теплее. А вот твоя подозрительная рыжая головушка у меня под вопросом, — выплевывает он, зная, что оскорбит и, возможно, причинит огромную боль, выказывая все недоверие в подобной ситуации, не давая и нерву на своем лице вздрогнуть из-за океана чувств, переживаемых по вине Чимина, который, кстати, в данный момент отворачивается к окну и стыдливо поджимает губы. — Ничего ты не знаешь, раз говоришь такое… — голос плаксивый, будто у Чимина уже в глазах слезы, но Чонгук ничего не может заметить из-за того, что в данный момент созерцает его спину. Чувства, что наполняют сердце, плещутся в каждом движении и поступке Гука, перекрывают все недостатки, заморочки, суеверия (прости господи, даже гороскопы и псевдогадания, которые так любит Минни) его парня, становится действительно все равно на это, Чонгук просто хочет знать, изменили ли ему или нет, верить в это, доверять Чимину, все так же беззаботно отдавая свое сердце в руки этого неуклюжего, порой чересчур эмоционального парня с недостатком внимания (как показало последнее событие). Настойчивая рука ложится на бедро отвернувшегося Чимина, отчего тот вздрагивает и шмыгает, наверняка уже в голове успев нарисовать образ своего любимого, который отталкивает, не желая ни осязать, ни разговаривать с ним. И это касание, оно не с нежным подтекстом, пальцы сжимаются на туго обтягивающих ноги джинсах, Чонгук забирается указательным пальцем под легкую резинку-подвязку. Это его любимые джинсы, подаренные Чимину на год совместных отношений, уже затертые на коленях, возможно, даже еще с того дня, как были вручены в руки, после надеты и, в благодарности и вдруг проснувшейся страсти, прижаты к полу коленями. В тот день было много стонов и ерзаний о палас, Чимин стёр верхние защищающие слои кожи с подушечек пальцев в попытках схватиться за что-нибудь, а Чон Чонгук, будучи не в состоянии оторваться от своей половинки, шлепал его по ягодицам, при каждом толчке соприкасаясь со спущенными джинсами, после цепляясь пальцами за такую притягательную повязку, оттягивая её и отпуская, наслаждаясь приторными сладкими стонами. — Чимин… Ты знаешь, я тебя люблю, — рука сжимается так, что в ответ взвизгивают и все-таки поворачиваются лицом, то уже раскрасневшееся, заплаканное, а Чимин нестерпимо грызет нижнюю губу, которая уже распухла от проделываемого над ней. Он словно всем своим видом спрашивает: «Правда-правда?» — хочется завыть уже от этого, Чонгук всегда испытывал к своему парню нежные, трепетные чувства, поэтому видеть его таким — сравни мукам. Губы прикасаются в успокоении к соленым щекам, водят по ним, стирая ненавистную влагу, и что-то запредельно быстро щекочет под ребрами, Чимин льнет в ответ, цепляясь за плечи черной чонгуковой спортивной ветровки, закрывая глаза и наугад водя губами в воздухе, дабы в конечном итоге столкнуться с любимым, слиться с ним в поцелуе и застонать в уже влажные, пропитанные солью уста. Автомобиль ставится на ручник, а Чонгук вместе с резким движением рычага отстраняется от Чимина, ловя его рассеянный взгляд, собирающийся на губах, скорбящий о разрыве связи. — Просто скажи мне правду, я приму всё, — голос дрожит, лбы, влажные от испарины, сталкиваются, рыжий затылок ударяется о стекло, но не служит причиной вновь нагрянывающих слез. — Это должно было быть шуткой, я тебе не изменял, правда. Просто я дурак у тебя недалекий, тем более нас споил Тэхён, — Чимин тянется руками к Чонгуку, притягивая его за куртку ближе, тот даже немного налегает на ручник своей промежностью, оттого закусывает губу и быстро упирается руками в кресло, расставляя их по обе стороны от парня, и та, что оказывается рядом с бедром Чимина, сильнее распаляет, вынуждая дернуться ногой, чуть задеть её. — У него нет парня, вот и завидует вам, наговаривает всякое. — В его натуре прослеживается дикий собственник, готовый отвоевывать своё, брать законное в свои владения, Чимин — его парень, и никто не может его отобрать, тем более какой-то взбалмошный бармен Тэхён. — Вообще-то, у него есть… появился Хосок, он милый, — он понимает, что сказал лишнего, когда его бедра сжимают мертвой хваткой, а в губы впиваются ревнивым, стервозным, с уже какой-то манией единоличника поцелуем. Остается только пораженно охнуть, когда сомкнутые губы кусают, а в ротовую полость врывается горячий и влажный язык, проезжающийся по верху чиминового языка, задевающий подрагивающее небо. Широко распахнутые (от переживаемых эмоций и напора Чонгука) карие глаза сталкиваются с грозным, немного злым и полным обиды (?) взором, по-видимому, Чимину придется несладко дома. Вновь и вновь этот бесконечный поцелуй прерывается, оба смотрят с придыханием, каким-то обожанием по отношению друг к другу, яростно вдыхая воздух через ноздри, чтобы после, естественно, восстановившись, продолжить. — Какой еще к черту Хосок?! — Один очень милый и приятный хён, я вас познакомлю. Чон Чонгук, — он в который раз хватается за куртку своего парня, ехидно улыбаясь и облизывая влажные губы, уже перенявшие запах и энергию Гука, — а ты что, ревнуешь? Чонгук долго думает над ответом, знает, что соврет, но ему не хочется казаться слабым и до одури влюбленным, даже если он таковым и является. Он громко фыркает, закатывая глаза и незаметно перемещая руку со спинки кресла к ягодице Чимина, нависая над ним и ухмыляясь. — Кто? Я? Ты шутишь, если думаешь, что я ревную. Твои заморочки и разные до чертиков ебнутые привычки готов терпеть только я, и ты это знаешь, поэтому и любишь, хотя… — тут рука накрывает порядком заметную, изнывающую в узких джинсах эрекцию, — одна твоя часть, все же, любит меня капельку больше. Чимин по-детски смущается, хочет отвернуться от вогнавшего его в краску парня, но исправно стонет, стоит руке стать немного настойчивее. Становится как-то похуистически плевать на всё: на недавнюю ссору, псевдонедовольства и как бы людную стоянку у их дома. Окна подозрительно запотевают, и тогда уже никому, находящемуся вне автомобиля, ничего не видно, лишь маленькая ладонь с отчего-то раздражающими (только Чимина, Чонгук этой чертой до исступления очарован) маленькими пухленькими пальцами впечатывается в стекло на особо сильном толчке и ведет открывающую вид на сцену избавления от накопившегося возбуждения. Джип предательски потряхивает, как, в общем-то, и Чимина, но тот уже, в принципе, всем крайне доволен и удовлетворен. До первого ебаного чавканья Чонгука, так сказать, но любовь и стоны, льющиеся из него сейчас, наверняка заглушат в ушах Минни когда-то раздражающую вещь.