Key to reality

       Солнце устало выползло из-за туманного горизонта и тут же уткнулось в толстую перину чёрных грозовых туч. Утро, так и не начавшись, снова превратилось в ночь, а домочадцы Хижины чудес даже не успели ощутить этот кроткий переход из тьмы обратно в тьму.        Я лежала в своей постели, сжимая в руках то, что осталось от капсул снотворного. Во рту таблетки растаяли, превратились в рассыпчатую кашу. Я выскребла белый песок из-под языка, уложила в ладонь и теперь наслаждалась тем, как вещество медленно разъедало тонкую кожу рук. Я глядела в окно — гора размокшего скотча, еще одну грозу это имитация стекла не осилит точно — ожидая, когда солнечный круг взойдет и разгонит тьму, но утро все никак не наступало. Возможно в моей голове время шло чересчур быстро, но зов заводной кукушки в старинных — если не знать, как Стэн достал их, то можно подумать что антикварных — часах все чаще рвал тишину. По моим расчетам было около полудня, а ночь все не отступала. Я включила телевизор, и мягкий голубой свет очертил границы комнаты. Двенадцатичасовые новости с Шандрой Хименес. Я дослушала до прогноза погоды.        Поднявшись с кровати, я босиком прошла по холодным, шершавым доскам на второй этаж к ванной комнате. Здесь из окна открывался вид на небо. Маленькое окошко под потолком походило на джинсовую заплатку на костюме цвета дубовой доски. Верхушки сосен как черные иглы вонзались в полуночно-синюю гряду грозовых туч. За окном было темно, громадные ели откидывали черные тени на хижину, и дом погрузился в глубокий транс. Ни единого звука, ни шороха. Только мое тяжелое, сопящее дыхание, и доносящиеся снизу шаги секундных стрелок.        Я зажгла свет, включила воду, и комната быстро наполнилась густым паром. Кипяток лился из дрожащего крана буйной струей, набирая чугунную ванну. Скинув с себя тяжелую одежду, я пятками встала в воду. Кожу обожгло — больно, но терпимо. Тогда я погрузилась в воду с головой, крепко зажмурив уставшие глаза. Прядки каштановых волос налипли на лицо — я вытолкнула из груди порцию воздуха, пузыри согнали волосы влево. Легкие сжались, щеки — растертые, покрытые шелушащимися коростами — обдало жаром, защипало. Вода толкала вверх, к воздуху, а я продолжала сопротивляться. С пузырями из меня выходили последние толики углекислого газа. Сознание, от такой изощренной (и в то же время отчего-то изящной) пытки пробудилось. Я распахнула глаза, вынырнула и заглотнув влажный, наполовину перемешанный с хлоркой воздух. Вымыться и будить Пайнсов. На сегодняшний день у меня уже был четкий план.        Я терла вехоткой лодыжки и ноги с такой силой, что бледные конечности горели и ныли; грязь отходила от них слоями и корками и серыми ниточками плавала в мутной воде. Я хотела истереть и руки, но вдруг вспомнила про царапину, плотно перемотанную бинтом. Вспомнила не глядя, потому что смотреть на левую руку мне и в голову не приходило, и даже сейчас, на каком-то интуитивном уровне я отвернулась от нее, зажмурилась, не бросив на рану ни единого взгляда даже когда вытиралась и натягивала на горящее тело серый спортивный костюм. Рукав прикрыл руку, ткань тут же потемнела, впитав с бинта воду. Я спокойно открыла глаза. Помыться и будить Пайнсов. Рассказать им свой план.        Взгляд снова упал на косматое небо. Никаких прояснений. Такая же непроглядная тьма.        Я поднялась наверх, сосчитав в голове ступени. Чердак делился на две части: первая — огромное пустое пространство, где из развлечений треугольное окно с витражом и подоконник, на котором было бы куда удобней сидеть, положи бы кто на скрипучие доски подушку. Освещения здесь не было (вернее было, но чинить его никто не хотел): приходилось давиться темнотой и надеяться, что пока идешь к комнате близнецов не врежешься в какую-нибудь балку. Второй частью была спальня Диппера и Мэйбл — просторная комната с гардеробной, кучей ненужного хлама и двумя кроватями, которые спутать с хламом было легче, чем сам хлам.        Близнецы спали.        Щелкнул выключатель, и яркий, желтоватый свет ослепил меня. Едва открыв глаза, я прошла к кроватям.        — Псс, Мейбл, вставай, — прошептала я, потряся брюнетку за плечо.        Она поежилась, перевернулась на правый бок, и зажевала прядь шоколадных волос. Тяжелая голова придавила пуховую подушку. Она улыбалась во сне. Лицо ее выражало удовлетворения, щеки полыхали от жара и даже сквозь плотно сомкнутые веки было видно, как радостно светились карие глаза. Я провела рукой по спутанным волосам, еще раз что-то шепнула и, не получив ответа, перешла к кровати Диппера.        Сон Пайнса во многом отличался от беззаботных, счастливых сновидений Мейбл. Диппер хмурился и время от времени (так тихо и так жалобно) постанывал, не разрывая слипшихся в сухости губ. Кудри липли к потному лбу, закрывая, подобно тучам, звездное небо. Несмотря на пот, Диппер кутался в тонкую простынь и дрожал, так редко, но припадочно сильно. Ничего не стоило связать все симптомы с лихорадкой, но я отчего-то была уверена, что причиной всему был именно сон.        — Эй, Диппер.        Я толкнула парня в плечо, не ожидая какой-либо реакции. Но парень резко вскочил и, суетливо отталкиваясь ногами от картонного матраса, отполз к изголовью кровати. Его испуганные глаза лишь мельком улавливали картинку происходящего, все силы и внимание он сосредоточил на этом рывке к изголовью. Простыня скаталась под его пятками серым ворохом, одеяло свалилось на пол, а подушка скрутилась в тугой узел под поясницей, не давая Дипперу сильнее, крепче вжаться в дубовую спинку. Он тяжело дышал. Полуприкрытые глаза (яркий свет ослепил его) бегали по комнате, пока не наткнулись на меня, шарахнулись в сторону и снова не наткнулись на меня.        — Эдриана? — удивленно спросил он.        — И тебе доброе утро.        — Еще солнце не встало, — немного оправившись, простонал Диппер и лег обратно, повернувшись лицом к стене. Рукой он выискивая пуховое одеяло — серый комок валялся на полу, — во сколько ты меня разбудила? В три ночи?        — В полдень. Тучи затянули небо, даже лучику света не пробиться, — вкрадчиво объяснила я. — Так что вставайте. Есть разговор.        — Грехи? — устало протянул Пайнс, снова оказавшись в полуприседе.        — Грехи, — кивнула я.        — Спущусь через пару минут.

***

       Масло на сковороде шипело и клацало. В жирной луже неуклюже барахтались три, уже подгорающие снизу и еще не пропекшееся сверху, яйца. В чайнике бурлила вода. Это приятное журчание, грохот тарелок и привычный говор телевизионного ящика оживили Хижину. Все (если не считать Стэнфорда Пайнса, о котором в тот момент нам ничего не было известно) проснулись и сейчас занимались завтраком: Мейбл жарила яичницу, Диппер заваривал кофе, а я, что в принципе никак не отличалось от моей привычной рутины, сидела за столом и наблюдала.        — Эдди, сходи, пожалуйста, вынеси мусор, — произнесла Мэйбл, утрамбовывая отходы в мусорном ведре так, чтобы яичная скорлупа не вывалилась оттуда, с громким треском разбивая свои хрупкие бока.        — Мэйбл я… — Я глянула в окно. Кухня, освещенная насыщенное желтым светом никогда-не-перегорающей лампочки, наполненная запахами, звуками и движением, тонко граничила с холодным, безлюдным и пустым миром за окном.        Диппер, заметив мое замешательство, без лишних слов взял мусорное ведро и вышел. В холодную морось ночи.        За окном действительно пошел мелкий дождь. Прогноз обещал грозу, но пока ни молний, ни грома, одна мерзкая морось, которая никак не смогла бы разогнать гранитные тучи, только оставила на толстовке Диппера пару темных следов и смочила кудрявые волосы.        Яичница уже венчала тарелки, кофе было разлито по кружкам, и близнецы уселись за стол, устремив две пары карих глаз на меня. Это значило, что мне надо было начать свой монолог о грехах, ключах и о том, что сейчас мы на пороге последней битвы, о значении которой говорить не приходиться. Что ж, трепать языком я умела. К сожалению на этом список моих талантов продолжить было сложно. Я зажевала яйцо, обдумывая, что сказать, и, когда наконец прожевалась, начала говорить. Из моих уст, как из открытого крана лилась вода. Правдой из того, что я наплела было только то, что осталось нам без малого два дня, чтобы найти и убить Похоть. Или оборотней. Точные границы я не расставила, в надежде на то, что Диппер, эксперт по мифическим существам, знает где живут оборотни и где их искать. Диппер знал. Мы договорились отправиться в лес этим вечером и отыскать их.        — А сегодня что, полнолуние? — пережевывая прядь своих волос вместе с яичницей спросила Мейбл.        — Вроде да, сверюсь с календарём, — ответил Пайнс и встал из-за стола, оставив на тарелки только желток, лениво покосившийся на левый бок. Из гостиной он сказал, — оно завтра, но это не играет роли. Оборотни могут перевоплощаться когда захотят.        — Тогда к чему эти сказки про полную луну? — крикнула девчонка. В гостиной ее и без того было слышно и она это прекрасно знала.        — Полнолуние сводит их с ума, они буквально теряют контроль, — Пайнс просунул голову в дверной проем и произнес все тихо, вполголоса. — Думаю, Похоть выбрала этот день, потому что так ей будет легче управлять оборотнями.        Вдруг я вспомнила про кольцо, которое забрала у греха в нашу с ней первую встречу. Я точно знала, что кольцо не работает без ключа, но имеет ли свою силу ключ, без кольца я все еще не знала        — А где моя книга? — под «моей книгой» я, конечно же, подразумевала пророчество.        Диппер из гостиной крикнул что-то в духе: «здесь, приди и возьми сама». Я убрала пустую тарелку в мойку и вышла из кухни. Диппер сидел в кресле и делал какие-то записи. Горел камин. В комнате было жарко и влажно, как в теплице. Я закатала рукава, чтобы хоть как-то противостоять духоте, и подошла к столу, где лежали стопки книг. Нужная мне зарылась где-то среди них.        — Как рана? Еще не пора снимать бинт? — спросил Пайнс. Он опять норовил сунуть нос в мои дела.        — Нормально.        — Дай посмотрю, — он встал и подошел ко мне. Я машинально спрятала руку за спину. — Помнишь, что сказала Похоть? Мертвая ты никому не поможешь.        — Да в жизни никто от царапины не умирал!        Диппер схватил меня за запястья и рванул на себя руку. Боли я не почувствовала. Даже когда резкими, неаккуратными движениями парень разматывал повязку боли не было. Не было ничего. И я уже обрадовалась, пока Пайнс, оглядев руку не выплюнул мне прямо в лицо «смотри» . По одному его тону было понятно, что с рукой что-то не так. Я осторожно опустила взгляд с Диппера на запястья. Привычная сухая короста не появилась. Рана так и не затянулась. Кожа, и без того бледная, на месте рубца, кажется, совсем выцвела. Кровь ушла из вен, и я с ужасом поняла, что не просто не чувствую боли. Я не чувствую руку вообще. Я судорожно раскатала рукав обратно и крепко закусила губу — тонкая струйка крови растеклась по языку тёплым металлическом привкусом. Я зажмурилась, стараясь не всхлипнуть, иначе точно бы разрыдалась.        — И что делать? — раскрыв глаза, тяжело вздохнула я.        — Три года назад я познакомился с одним старцем, он живет недалеко от…        — Что это за старец? — резко прервала его я.        — Форд отвез меня к нему, когда меня укусил вампир. Думаю, он и тебе сможет помочь, — ответил Пайнс и, немного потоптавшись, подошел к креслу и сел в него, прибавив звук в телевизоре. Опять шли новости. Будто бы кроме новостей в этом городе и показывать нечего.        Было слышно как на кухне гремят тарелки — это Мейбл мыла посуду. На улице в первый раз прогремел гром.        — Тебя кусал вампир?        — Ага, дважды. И дважды этот старец меня спасал. Скорей всего, и тебе поможет.        Я промычала в ответ, выкроив из контекста это «скорей всего» и крутила его в голове.        — Вечером мы должны пойти в поход. У нас нет времени возиться с «царапиной»,  — проговорила я, в надежде что Диппер опровергнет мои слова.        — Мы вернемся к вечеру. Отправимся прямо сейчас, только новости досмотрю.        — События криминальных хроник ты всегда узнаешь первый. Вставай. Выходим сейчас же.        Я вышла в прихожую. За окном дождь превратился в ливень и черные тучи разрывались на части, в местах разрыва загораясь голубым светом. Мэйбл все так же мыла посуду. Диппер выключил телевизор. Мы зашнуровали кроссовки и вышли, уже готовые мокнуть и мерзнуть.

***

       Дождь, согнувшись, заглядывал под навес, под которым мы с Диппером прятались, ожидая автобус. В народе такой дождь назвали бы косохлест, я называю гадством. До автобуса (повезло еще, что в такую грозу они шли по расписанию) оставалось еще десять минут, а мой серый костюм вымок и сейчас по цвету походил на мокрый асфальт. Синяя толстовка Диппера пропитавшись водой стала полностью черная, и его лицо, спрятанное тенью от капюшона, было такое же черное и пугающее. Лишь когда в небе сверкала молния, его лицо озаряло светом. Зубы клацали в темноте. Мы непроизвольно приседали и подпрыгивали, стараясь согреться, мышцы над коленками неприятно потягивало.        — Иногда они приходят раньше, — проговорил Диппер, своим обычным, ничем не омраченным голосом. От этого стало даже немного теплее. Я в шутку ответила:        — А иногда и позже.        Над головой сверкнула молния, трещиной она отразилась в лобовом стекле автобуса. Вымытая дождем белая махина подъехала к остановке. Дверь с придыханием открылась, этот тяжелый вздох механизма сложно было различить среди шума капель, перебирающих листья деревьев. Дождь в лесу всегда очень шумный.        Предъявив два мокрых билета, мы вошли в салон и заняли два предпоследних сиденья. Диппер тут же заснул, наклонив голову слегка в права, не доставая до моего плеча где-то сантиметров двадцать. Я смотрела в окно. Свет фар вырывал из темноты силуэты вековых сосен. Ехать нужно было пять остановок (можно проехать и шесть и выйти на конечной, только тогда надо развернуться и пройти обратно две мили). Я загибала пальцы, чтобы не пропустить нужную станцию. Голова Пайнса аккуратно опустилась на мое плечо, я накрыла ее сверху своей и закрыла глаза. Я не боялась, что смогу уснуть. Бояться стоило.        Я очнулась лишь когда водитель нарочито громко крикнул в громкоговоритель:        — Конечная!        И открыл раздвижную дверь.        Я нехотя открыла глаза и растолкала Диппера. Едва переставляя затекшие ноги, мы, хватаясь за спинки кресел, дошли до выхода. Автоматическая дверца торопливо захлопнулась за нашими спинами. Сделав круг, автобус уехал, разбрызгивая воду из грязных луж.        Дождь закончился, но тучи все так же лежали плотными полотнами на небе. И все же без следа он не прошел, сквозь редкие дыры пробивалось солнце. Стало светлее и хоть немного теплее. Пахло свежестью и сосновыми иголками. В лесу пели пробудившиеся птицы. Но одежда все еще не просохла и на ветру, по ощущениям, превращалась в лед, обжигая кожу. Я потянулась, поежилась и сложила руки на груди в уже привычном жесте.        — Это конечно хорошо, но где мы, — вдруг спросил Диппер и умиротворение, котором я наслаждалась, осталось где-то за спиной.        Я огляделась. Рядом с автобусной остановкой висел указатель. На синем табло было выведено три стрелки: первая указывала в чащу леса, как позже объяснил мне Диппер, город, к которому вела проложенная через чащу тропинка, был заброшен (раньше этот городок славился залежами угля. Люди приезжали сюда в поисках работы, строили дома, как выходило развивали инфраструктуру, а потом, когда уголь кончился и зарабатывать стало слишком сложно, они оставили дома и уехали. Такое нередко встречалось в штате Орегон, да и вообще в США), вторая стрелка указывала на север, вперед, если бы нам хотелось свалить в Калифорнию мы ехали бы по этой трассе пропуская все повороты, но нам нужно было развернуться и идти назад, туда куда указывала третья стрелка, и если мы последуем указаниям, через две мили попадем в городок Форт Рок, где живет наш старец.        — Нам туда, — я указала направления. Вода в лужах еще дрожала, вспоминая тяжелые прикосновения шин.        Хоть дождя и перестал, небо в далеке еще подрагивало от громыханий и вспышек молний. В Гравити Фолз гроза лишь набирала обороты, мы были всего в часе езды от города, но здесь, на удивление, было спокойно.        — Знаешь что, Диппер? — мы шли минут пятнадцать, не то, чтобы тишина напрягала, но поговорить хотелось.        Диппер промычал что-то в ответ и посмотрел на меня, приготовившись слушать.        — Я больше их не слышу. Нет, машина не помогла. Наоборот. Сразу после кодировки мне показалось что все стало еще хуже. Голоса мучили меня всю ночь. Я лежала, прислушиваясь к их словам, даже начала понимать их ломаную речь. Но сейчас… Их не стало. Они улетучились. Как и гроза, они остались в Гравити Фолз.        — Только не говори, что хочешь уехать, — с обреченной надеждой сказал Диппер. Даже не сказал, попросил.        — Я уеду, обязательно. Но только когда все это кончится. По другому я не могу поступить.        — Мы тоже уедем. Хватит с нас приключений. По крайней мере на это лето.        — А Форд?        — Возьмем его с собой. Семья, как никак. Тут он окончательно сойдет с ума.        — В этом ты прав. Здесь кто угодно сойдет с ума.        Затем мы замолчали. Молчали мы и тогда, когда дорожные знаки оповестил нас, что скоро мы увидим въезд в Форт Рок, и когда въезд действительно показался, мы тоже молчали.        Форт Рок представлял вырезанный в чаще квадрат живого асфальта. Расположился он на склоне горы — стоя на самой высокой точке, я видела то место, где он кончался. Кособокие домики выстроились вдоль дороги, их крылечки выходили прямо на проезжую часть. Жители города были лишены не только жалкой передней лужайки, но и дворика за домом: коттеджи плотно прилегали спинами и боками друг к другу. В маленьких участок старались впихнуть как можно больше жилой площади. С краев город подпирал лес.        Мы спускались вдоль улицы прямо по проезжей части. Тротуаров здесь не было, но и машин не было тоже.        — Где конкретно живет старец?        — Не в Форт Роке. В пригороде. Местные не очень любят индейцев.        — Он что индеец?        — А это проблема?        — Нет, просто никогда не видела индейцев, — я замолчала, не совсем понимая, как нужно правильно говорить о индейцах с американцами. — когда ты говорил «старец», то подразумевал «шаман»?        Диппер кивнул.        — Не помню точно, как называется их племя. Они отделившиеся в восьмидесятых потомки чероки. Их осталось девять, или типа того. Две семьи. Одна из них — тот старец, его сыновья и дочь.        Мы спустились с холма. Здесь было свободнее, домики заметно поредели и скоро, когда асфальтная дорога перетекла в проселочную, осталось только две одноэтажных постройки, упирающиеся в сосновые лес. Стены их были сделаны из тонких посеревших досок, а крыша, вместо черепицы, была покрыта грубым рубероидом; редкие порывы ветра срывали край кровли, и он весело подпрыгивал, оголяя каркас. Дверь была вырезана прямо по середине хлипкой стены, так, что макушкой я доставала лишь до ее ручки. Крыльца, или хотя бы ступенек, дом (сарай, если уж называть вещи своими именами) был не удостоен, и как заходить внутрь было непонятно.        — Вот и дошли.        Диппер набрал в легкие побольше воздуха и постучал в дверь. Внутри дома тут же послышалось копошение, а затем мы услышали шаги. Два резких шороха и следующий за ними удар деревянной трости об пол. Дверь приоткрыл согнувшийся пополам, невысокий старик. Все его лицо заплыло морщинами, а некогда красная кожа теперь казалась выцветшей, розовато-серой. Он повел головой, будто осматривая наши макушки, но глаз за свисающими морщинами не было видно. Он открыл рот, и дряхлая верхняя губа тут же накрыла эту щель, от чего речь вышла тихой и смятой. Он едва произнес одно слово:        — Кто?        Все его смуглое лицо задрожало в напряжении, морщины затряслись как желе и тряслись еще несколько секунд, после того как он выдавил из себя последнюю букву.        — Меня зовут Диппер Пайнс, я внук Стэнфорда Пайнса. Я уже…        — Снова помощь? — старик прервал его. Огромное количество времени занимала у него каждая отдельно произнесенная буква. Говорил он мало и медленно, благодаря чему в речи его сохранялась хоть как-то четкость.        Удивительно в старике было то, что несмотря на весь его старческий вид, в волосах не было седины. Две криво заплетенные косички чёрных волос свисали вдоль лица и блестели на солнце, будто это были и не его волосы, а сделанный из канекалона парик.        — На этот раз не мне.        Шаман махнул рукой, приглашая нас внутрь. Я облегченно вздохнула, представив как старик, не открывая рта произносит «про-хо-ди-те» и его верхняя губа размеренно покачивается, отталкиваемая потоками спертого дыхание, как оторванные край рубероида на крыше.        Внутри дом был обставлен так же бедно, как снаружи. Из мебели в гостиной были только диван и два подпирающих его кресла, обшитые кожей буйвола. Стене же наоборот были увешаны картинами, фотографиями, где-то даже висели ножи, одетые в ножны и старый, побывавший в бою револьвер. Я бы рассмотрела картины подробнее, однако в доме мы не задержались. Проскользнув через черный выход мы оказались на заднем дворе. Посреди поляны, вырубленной в лесу (кое где еще оставались не выкорчеванные пни) стояла палатка.        То есть это конечно была не палатка, а традиционный индийский вигвам. Вигвам, совершенно не похожий на палатку. И все же…        Каркас палатки был сделан из изогнутых толстых стволов, перевязанных сверху бечевкой. Его покрывали сшитые между собой шкуры животных и куски плотной ткани, сверху дополнительно прижатые стволами, а у основания зарытые в землю. Палатка была высотой в три метра, а шириной превозмогла, кажется, деревянный дом старика. В ней без труда могло поместиться человек десять.        — Это парильня. В племени из которого он родом такие используют в ритуалах очищения и возрождения, — шепнул мне на ухо Диппер.        — Ты, — шаман указал на меня пальцем, затем приподнял полотно, закрывающее каркас вигвама, и указал внутрь. — А ты, — палец уткнулся Дипперу в грудь, а затем острым движением указал на землю.        Следуя указание, я залезла в палатку. Внутри было просторно, но темно и прокурено. Кожаные стены пропитались запахом жженых трав и дымом. Сухая земля рассыпалась под ногами. Я зажмурилась. Голова закружилась.        — Царапина, — послышался за спиной голос старца.        Я развернулась к нему лицом и, закатав повыше рукав, протянула ему руку. Шаман схватился за запястье и я инстинктивно бросила взгляд на запястье. В темноте казалось, что неестественно белая кожа светиться, будто пропитанная фосфором, и фосфор этот настолько въелся мне в кожу, что даже пустые вены ярко вспыхивали, пульсируя, в такт сокращениям сердца.        Шаман долго мял мое запястья. Сухожилия на дряблых руках выступали так отчетливо ярко, что казалось все силы, которые еще остались в его старческом теле он пускает на то, чтобы сильнее сжать мое руку. Но ни боли, ни даже самих прикосновений я не почувствовала. Старик закатал рукав выше и начал ощупывать локоть, плечо. Светилась уже вся рука, так что в палатке стало светло, и можно было разглядеть котел, что стоял посередине вигвама и музыкальные инструменты, аккуратно уложенные на пуховые подушки вдоль стен.        Голова кружилась, от слабости подкашивались ноги. Жженая трава. Не удивлюсь, если здесь жгли что-то наркотическое, какой-нибудь новый или наоборот старый, давно известный индейцам синтетический наркотик — кожа действительно была бледная, но разве она может светиться в темноте, как светодиодная палочка?        — Сними — промямлил он.        Я бросила на него недоуменный взгляд, разум витал в дурмане. Он лишь повторил свое «сними».        Я вдохнула прокуренных воздух, сняла толстовку и бросила у своих ног — к еще мокрой ткани прилипли камешки сухой земли. Меня накачали, раздели, и сейчас я едва стою на ногах перед каким-то стариком в одном лифчике. Впрочем сознание зацепилось уже за другую мысль. В левом легком что-то закололо.        Шаман сделал шаг вперёд. Я подняла глаза вверх. Воздух с трудом выходил из моих легких. Я напряглась. Дыхание сперло. В груди что-то предательски сжималось и разжималось, принося боль.        Шаман ощупал плечо и остановился чуть ниже ключиц, у основания маленьких бугорков груди. Вся эта часть также светилась и пульсировала. А значит в жизни вплоть до груди рука побелела. Отмерла. Оцарапав, сирена занесла мне под кожу яд и он медленно убивал меня изнутри, пока я скрывала рану длинными рукавами кофт и толстовок.        — Сердце. Почти дошло, — он задумчиво пробурчал это и тут же вылетел из палатки, оставив на земле свою трость, она больше не была ему нужна.        Я растерянно прижала руки к груди и огляделась. Никаких указаний шаман не дал, поэтому оставаться в палатке смысла (и желания) не было. Я быстро натянула на себя еще влажную, а теперь еще и перемазанную в грязи толстовку и вышла. Возле дома ждал Диппер.        — Куда убежал старец? — спросила я, подойдя к Пайнсу. На свежем воздухе тяжесть, что я испытывала ушла. Сознание вернулось, события пережитые в палатке начали угасать в памяти. К вечеру от них уже не останется и следа.        — Звать сыновей. Он особо не говорит…        — О, я заметила.        — Он так рванул. Дело, видимо, серьезное, — в голосе чувствовалась тревога.        — Надеюсь, что нет, — сквозь зубы ответила я и сжала запястье на левой руке. Ни боли, ни чувств.        Диппер стоял, непринужденно оперевшись о стену дома. Доски едва слышно скрипели, но со стороны казалось, что стена прогнулась под весом Пайнса, и сквозь щели можно было разглядеть картины на стенах гостиной. Он молча жевал колосок, языком перекидывая его из правой щеки в левую, пока не порезал им уголок губы и не выплюнул.        В палатку начали сходиться люди. Не обращая на нас никакого внимания, они открывали шкуру и заползали внутрь. Одеты они были совсем не как индейцы на картинках по поиску в GOOGLE. На них были легкие холщовые рубашки и футболки, потертые джинсы. У тех, что помоложе черные как смоль волосы были коротко подстрижены, у стариков же седые пряди доходили до лопаток и вовсе не были никак собраны. Девушки (их было всего двое и на вид им было не больше пятнадцати) нарядились в джинсовые юбки и белые кофточки. На фоне белоснежной ткани их кожа казалась багровой, как густая кровь на снегу. Всего в палатку зашло семеро. Последним к ним присоединился шаман. А затем, когда мы уже перестали ждать кого-то еще, к нам подошёл парень и положил мне руку на правое плечо.        — Я Энди, младший сын Горбатой Совы, — представился он и улыбнулся, оголив сколотые по краям передние зубы.        — Я Диппер, а это Эдриана, — ответил ему Пайнс и пожал Энди руку (другая все так же лежала на моем плече), но лицо парня выражало если не просто безразличие, то легкое отвращение. Было в этом парне что-то с первых секунд отталкивающее. Это почувствовали мы оба.        Взгляд Диппера лег мне на правое плечо, туда где лежала смуглая ладонь индейца. Я смахнула его руку и отошла чуть поодаль, оттуда я могла оглядеть парня. Он не был одет как остальные (вернее остальные не были одеты как он). На нем был традиционный индейский наряд: накидка из кожи какого-то животного и кожаные легинсы, его длинные волосы были уложены под повязку, на которой не хватало только пера, для пущей правдоподобности.        — Когда Горбатая сова уедет на покой, я стану шаманом этого племени, так что…        — Что он сказал? — перебила его я. Честно, я побаивалась его. В темно-карих, практически черных глазах горел огонек, и огонек этот не был теплым и уютным, такой огонь горит в глазах безумца.        — Они уже готовятся к обряду. Если вы хотите, зайдем в дом и я все расскажу, — он улыбнулся своими сломанными зубами и открыл дверь, приглашая нас внутрь.

***

       В центре вигвама, на раскаленных углях стоял котел, а в нем вовсю бурлил жирный куриный бульон, приготовленный для духов, в награду за их помощь в исцелении. Меня завели в палатку, крепко сжимая плечи, так что здоровая рука заныла, совершенно лишенная притока крови. Меня усадили прямо на сухую землю, спиной к котлу и лицом ко входу в палатку где стоял Энди, и я почувствовала себя между двух огней: огня настоящего, обжигающего спину и огоньков безумия скачущих в омуте его глаз.        Люди племени, сидели вдоль стен на подушках. Они взяли в руки инструменты и начали играть, нараспев произнося заклинания на своем непонятном языке. В этот момент шаман откинул шкуру, закрывающую вход в парильню, и вошёл внутрь. В руках его голубым дымом курилась трубка. Запах жженой травы с новой силой ударил в ноздри.        В свете костра, а может из-за действия наркотической травы, показалось, что сгорбившийся старик распрямил спину и теперь казался молодым и высоким индейцем с огненно красной кожей и двумя черными косами обрамляющими его лицо. Шаман что-то промямлил, проведя перед собой трубкой (Энди говорил что в начале обряда шаман должен предложить видимым только ему духам закурить). Я, в свою очередь, вдоволь надышалась этого дыма. В глазах заплясали искры.        Энди подбежал к отцу и накинул на него серое потрепанное покрывало и перевязал его поясом, к которому были привязаны мешочки с той же курительной травой. Горбатая Сова опустился на колени рядом со мной и начал шептать что-то, понятное одним лишь духам-целителям. Музыка продолжалась и голова уже буквально раскалывалась от звуков, запахов.        Искры, напоминающие маленьких светлячков, ожили и облепили мою руку, по коже пробежало тепло.        Костер вдруг вспыхнул, будто кто-то подлил в огонь масло — сама я не видела, но палатка залилась светом и спину мне резко обдало жаром — и через секунду все прекратилось. Пение, шепот, игра барабанов. Огонь потух, искры тоже. Лишь голова кружилась, теперь даже в разы сильнее чем раньше.        Меня подняли за руки два индейца и я почувствовала как сильно надавили мне на предплечье уже левой руки. Впервые за долгое время я почувствовала руку.        Выходя я заметила, что шаман уже не связан, а мешочки с табаком пустые разбросаны по палатке. Котел тоже валялся на боку где-то в углу вигвама, и с края на сухую землю падали капли бульона. Мелкие детали, что я ухватила тогда, быстро стерлись из памяти. Уже через минуту я не помнила ничего из того, что происходило в палатке.        Меня вырвало.        Я стояла у сосны и блевала утренней яичницей и желчью. Во рту еще долго стоял запах жженой травы. Наверняка от него-то меня и вывернуло. Но когда я ехала домой, в Гравити Фолз, в полудреме положив голову на плечо Пайнса, это было уже совершенно неважно. Я была здорова. В городе все так же шел дождь и нескончаемая гроза была лишь предвестником бури, что несла грядущая ночь.