Toy

Мы домчались до общаги в считанные минуты — колёса едва касались асфальта, а в висках стучало от нервного напряжения. Зеленоглазый парень без лишних слов подхватил Эмму на руки, и я, едва успевая за его решительными шагами, повела его в нашу комнату. Внутри всё сжималось от тревоги: лишь бы никто не выглянул в коридор, лишь бы не наткнуться на любопытные взгляды — и без того тошно от вида подруги, беспомощно обвисшей в чужих руках. Мысль о том, что кто‑то увидит этот кошмар, заставит объяснять, оправдываться, выставлять напоказ наше отчаяние, было невыносимо. Благо, поздняя ночь сделала своё дело: коридоры пустовали, двери были плотно закрыты, и только тусклый свет аварийного освещения сопровождал нас в этом негласном бегстве от чужих глаз. — Куда её положить? — вошли в комнату. — Вон на вторую кровать, — показываю ему её место, а самой так неловко за бардак в комнате. Где-то внутри надеюсь, что он этого не заметит. — Спасибо, — тихо шепчу, когда он кладет её. А что ещё мне ему сказать? Он замирает у двери и поворачивается ко мне — наши взгляды встречаются, и в этом молчании вдруг разворачивается целая буря противоречивых ощущений. Я чувствую себя нелепо, словно школьница, потерявшая дар речи на первом свидании: язык будто, примёрз к нёбу, а в голове — хаотичный вихрь мыслей, ни одну из которых не удаётся выдать в слова. Вспоминаю, как судила о нём по первому впечатлению: вот он, типичный заводила в компании, потягивает спиртное, хохочет с приятелями — и разве можно было подумать, что за этой фасадной беспечностью скрывается человек, способный в нужный момент проявить такую твёрдую, без пафоса, решительность? Теперь, глядя в его глаза, я понимаю, насколько обманчива бывает поверхностная оценка, и остро сожалею, что наше знакомство рискует оборваться на банальном «спасибо, что помог». Хочется сказать, что‑то большее — искреннее, весомое, — но слова словно растворились в этом напряжённом молчании, оставив лишь невысказанный вопрос: а что, если это не конец? — Не переживай, всё будет хорошо, — подбадривает с милой улыбкой и сбивает с глупых мыслей и размышлений о том, чего может и во все не произойти. — А вдруг ей плохо станет? — и тут я начинаю всеми силами его останавливать. — Только сейчас не бросай… - зачем, я это делаю? Не знаю, что вдруг во мне переломилось — может, усталость, может, тот редкий момент искренности, когда душа сама рвётся наружу, — но отпускать его я категорически не хотела. Словно невидимый переключатель щёлкнул: скованность растаяла, язык обрёл дар речи, а внутри вспыхнул неожиданный заряд смелости, будто давно запертая дверь наконец распахнулась. Впервые за долгое время я ощутила то самое, почти забытое чувство — возможность положиться на мужчину, и это оказалось не просто облегчением, а настоящим откровением: как же это, оказывается, прекрасно — позволить себе быть слабой, когда рядом человек, чья уверенность ощущается почти физически, как надёжная стена. Может, я и поддалась эмоциям, может, всё это — лишь отголосок пережитого шока, но в тот миг зеленоглазый парень превратился для меня в настоящего рыцаря, спасителя, образ которого я, сама того не замечая, искала годами. С ним — будто за каменной стеной: ни тревоги, ни страха, ни бесконечной гонки в одиночку. — Не станет! — поворачивается, и только хотел дотронуться до ручки двери… — Ну, а вдруг? — хватаю его за руку, еле держа, почти не дышу. Какая же я наглая особа. — К кому обращаться потом? Ты же сказал, что в больницу нельзя! — смотрю умоляющими глазами кота из мультика — Шрек. Всё что угодно, только бы он не уходил. Ведь чувствую, если его сейчас отпустить, то он даже не позвонит и не зайдет в гости. Я тут же внутренне съёживаюсь, заметив, как он невольно вскидывает брови и отводит взгляд — словно невидимая граница вдруг возникла между нами. В один миг вся моя недавняя смелость рассыпается в прах, а на смену ей приходит жгучий стыд: вот так, не успев обрести, уже теряешь… «Навязчивая идиотка!» — безжалостно шепчет внутренний голос, и от этого самобичевания становится ещё горше. Кто в здравом уме захочет связываться с такой, как я — с этой смесью неуверенности, напускной бравады и отчаянной потребности в чужом внимании? Пальцы невольно сжимаются, будто пытаясь удержать то, чего на самом деле и не было. Нужно отпустить его, прекратить эту нелепую игру в «смотрите, какая я беспомощная» — вдруг он вообще не свободен, вдруг у него есть та, единственная, а я тут… разыгрываю этот жалкий спектакль, сама не зная, чего хочу на самом деле. — Ладно, прости, — отпускаю руку его и пытаюсь куда-нибудь потупить свой стыдливый взгляд. — Что ж… — не знала, как оправдаться от своего поведения, как прервал нас стук в дверь. — Кого-то ждешь? — недовольно вздернул бровью. И кого он так мог учуять, что аж покосился на меня. — Да, — мотнула головой. — Откроешь? — он ближе стоит к двери, а мне не дотянуться за ним. — Ну что вы так долго, девчонки? — парень открыл дверь. — Дэвид, бедный, измучился, пока ждал вас! — мальчик забегает в комнату, не обращая внимание на стоящих в дверях. — Да, прости! Так получилось, — смотрю на время, и правда — уже давно за полночь. — Ладно, Эмме привет, — девчонка загадочно на меня, затем перевела любопытный взгляд на гостя и не торопясь ушла.  Зеленоглазый парень на мгновение задерживает взгляд на приоткрытой двери, словно взвешивая что‑то в уме, а затем решительно захлопывает её — изнутри. Этот жест будит в голове вихрь догадок: может, его тронуло присутствие ребёнка, и он вдруг увидел нас не как случайных знакомых из бара, а как людей с настоящей, невыдуманной жизнью? Или, напротив, осознал, что здесь ему уже не придётся отбиваться от навязчивых взглядов и двусмысленных намёков, как той ночью? Мысли мечутся, цепляясь за любые объяснения, но я упорно держу язык за зубами — боюсь, что любое слово сейчас может разрушить хрупкое равновесие, превратив этот странный, напряжённый момент в очередную неловкую сцену. Внутри всё дрожит от неопределённости: то ли он остаётся по доброй воле, то ли просто не хочет выглядеть грубым, толи жалко нас из-за Дэвида — а правда, как всегда, прячется где‑то посередине. — Я Амабель, — раз он решил остаться, — это маленький Дэвид, а ту, что притащил Эмма. — Джереми, — тихо в ответ. — Могу занять вторую кровать, — кивает, что у окна стоит. Как раз на мою-то он глаз и положил. Хотя логично, не около Эммы же ему ложиться. Я бы тоже сторонилась… — Конечно, — пытаюсь сдержать довольную улыбку. Мне все-таки удалось его уговорить остаться с нами. Теперь точно не страшно, в случае чего он знает, что делать. Ну, я так думаю, по крайней мере. Укрываю Эмму одеялом, а наш новый друг Джереми плюхается на мою кровать и следит за нами, что очень обескураживает. Сама напросилась теперь терпи! — Мам, — мальчик теребит Эмму. — Мама спит. И тебе тоже давно пора! — пытаюсь смотреть строго на мальчика. А самой неприятно, что всё так получилось. И все-таки чувствую себя в какой-то степени виноватой в произошедшем. — Пойдет малыш, — увожу Дэвида от его недалекой мамы. Наша жизнь — это постоянный финансовый лабиринт, где каждый шаг требует изворотливости: Том, сам ещё студент, практически не помогает, и мы с подругой вынуждены выкручиваться в одиночку. Когда встал вопрос о кроватке для малыша, денег на покупку не нашлось — и тогда мы решились на отчаянный шаг: отправились к коменданту общежития с просьбой выделить ещё одну кровать. Конечно, даром ничего не даётся: пришлось заключить негласную сделку — три месяца без карманных денег и целых три стипендии ушли на «оплату» этого блага. Мы тогда бурно возмущались, ворчали, что это грабёж средь бела дня, но реальность быстро остудила пыл: заглянув в детский магазин, мы поняли, что новая кроватка обойдётся в разы дороже. Так что теперь эта скрипучая, не слишком удобная, но всё‑таки своя кровать стоит в углу — молчаливый символ того, как мы учимся выживать, цепляясь за каждую возможность. В голове молниеносно складывается план — я тихо подкатываю кровать Дэвида к своей, где всё ещё лежит наш неожиданный рыцарь‑спаситель. Он вскидывает бровь, в зелёных глазах мелькает недоумение, но возражать не спешит — напротив, мгновенно улавливает мысль и сам подвигается к краю, освобождая место. Аккуратно укладываю малыша посередине, накрываю мягким одеялом, и вот уже крошечная фигурка уютно устроилась, между нами. Мальчик, явно довольный переменами, лежит, переводил сияющий взгляд с меня на Джереми — то на одного, то на другого, словно пытаясь запечатлеть в памяти нас. В воздухе повисает странное, почти осязаемое ощущение: кажется, они действительно чувствуют друг друга — два оборотня, вдруг оказавшиеся рядом в этой тихой комнате, где время будто замедлило свой бег. Я выключаю забытый свет, оставляю ночник для малыша и ложусь к ним. Подвигаю Дэвида к себе, который успел уже уползти под бок к парню. Обнимаю его и пытаюсь уложить спать, а у самой столько мыслей в голове и хороших и плохих, дурных и здравых.