Toy

Глаза так и ныряют под рукав на часы, считаю чуть ли не каждую минуту. Весь день бесил тот факт, что новое знакомство обернулось не в мою пользу. Очень не хочется признавать тот факт, что я ему не понравилась. И в моей голове не укладывается этот факт. Да, вообще так раньше не было, я всегда могла понравится любому мужчине. Обольщение – моё второе я! Или я растеряла себя. Почти два часа дня, а Эмма ни разу не позвонила, то ли спит, то ли занята с Дэвидом. Что гадать — начинаю сама набираю её номер. В ответ слышу только длинные гудки, что-то у меня на сердце неспокойно. Страшно становится, когда лезут плохие мысли в голову, особенно когда это бывает не без причины. Боюсь представить, вдруг она померла, а я тут отсиживаю пару, боясь какой-то бабки. Дэвид один… И тут срываюсь с последнего занятия, не отпросившись у преподавателя, на всех парах мчусь в общагу. — Браун объяснительную писать декану будешь… — что-то в этом роде было выкрикнуто в след. Об этом я подумаю завтра! Счастье, что общагу расположили не так далеко от колледжа. Забегаю в комнату, картина не из прекрасных. Эмма всё ещё валяется на кровати, полуголая и не укрытая. Дэвид до сих пор в пижаме, сидит на полу и катает свои машинки. Увидев меня, на радостях прыгает на руки. Облегчение, подруга жива, вот только мне одной тут хочется разревется. Больше никогда не буду пить, клеиться к парням, буду порядочной девушкой. Я вообще не хочу ничего иметь общего с оборотнями, даже с такими красивыми как тот Джереми. Я и Тома когда считала идеальным эталоном красоты, а сейчас тошно смотреть на красивый его фасад. — Бедный мой! Ты замучился один? — обнимаю Дэвида. — Как сердце моё чуяло! — не могу простить себя за то, что вообще их оставила одних. — Ты единственный волчонок, которого я люблю. Иногда мне кажется, что мы с тобой родственные души в этом злом мире. Эмма храпит чуть ли не на всю общагу. На работу она не пойдет сегодня, это однозначно. — Ты кушать хочешь? — он мотает головой. — Конечно хочешь, — целую его, а сама стараюсь угомонить свою совесть. Сердце дергается болью, глядя на Дэвида. Как я могла вчера не доглядеть за твоей мамой? Ну ладно вчера, а сегодня могла бы остаться с тобой. Пытаюсь сообразить, как и чем накормить малыша, который даже ещё и не завтракал, а время почти три часа дня. И мама из меня такая, что накормить малыша целая проблема. — Давай‑ка свалим отсюда, — быстро одеваю Дэвида, беру на руки и мы выходим из общаги. В голове пульсирует мысль: нужно срочно что‑то придумать. — Сходим в кафешку, где мама твоя работает. Её накормим, да и отмажем заодно. Только бы придумать что‑то весомое — а то ведь поперли уже пару человек за прогулы… Подхожу к бармену, стараюсь держать голос ровно, взгляд — уверенно. Внутри всё дрожит, но назад дороги нет. — Эмма сегодня не выйдет на работу, — выдаю чётко, без запинки. Бармен медленно поднимает глаза, жуёт жвачку с таким видом, будто я несу откровенную чушь. Его взгляд — холодный, цепкий: — А что с ней? И почему сама не звонит? Я делаю глубокий вдох, ловлю его взгляд и бросаю, не моргнув: — Грипп. Температура под сорок, спит, до телефона не дотянулась. Он хмыкает, перекатывает жвачку из угла в угол, будто взвешивает каждое слово. Пауза тянется, как резина. Я чувствую, как пот проступает на ладонях, но держу лицо. — М‑м‑м… Понятно, — наконец цедит он. — Отработает потом. Выдыхаю почти незаметно. Получилось. — Ага, — киваю, стараясь не выдать облегчения. — С ней потом сам разбирайся. Моё дело — предупредить. Мы садимся за свободный столик у окна — солнечные лучи пробиваются сквозь пыльное стекло, рисуя на скатерти причудливые узоры. Я глубоко вздыхаю, и напряжение, сковывавшее грудь, понемногу отпускает. Поверил бармен или нет — пока не важно. Главное, что Эмму, скорее всего, не уволят. Хотя кто знает, что будет завтра… Дэвид рядом довольно улыбается, и в его глазах — чистое, незамутнённое облегчение. Для него всё просто: есть проблема — её решили, значит, можно радоваться. Хорошо быть маленьким — не нужно ломать голову над тем, как платить за квартиру, где взять деньги на лекарства, как смотреть в глаза людям, которым задолжал. Для него счастье — это горячая еда на столе, тёплая постель и родители рядом. Элементарные вещи, которые мы, взрослые, давно перестали ценить. Но даже в этом простом детском счастье — трещина. Папа с мамой рядом… лишь формально. На деле — каждый в своей битве, каждый тонет в собственных проблемах, едва успевая делать вид, что всё под контролем. Смотрю на Дэвида, на его беззаботную улыбку, и внутри что‑то сжимается. Как уберечь это светлое, наивное восприятие мира, когда сам едва держишься на плаву? И тут же ловлю себя на мысли: а кому сейчас легко? В этом городе, в этом времени, в этой жизни — у каждого свой груз, свои невидимые миру раны. Просто кто‑то умеет прятать их за улыбкой лучше других. Я покормила Дэвида, потом сводила его на детские аттракционы — яркие, шумные, насквозь пропитанные сладким запахом сахарной ваты и детским смехом. Он визжал от восторга на каруселях, тянул меня к игровым автоматам, а я улыбалась, кивала, поддакивала… и ловила себя на мысли: кого я тут на самом деле выгуливаю и утешаю — его или себя? Дэвид беззаботно смеялся, ловил цветные блики от вращающихся огней, а у меня внутри — чёрная дыра, которая с каждым шагом становится всё шире. На душе так тошно, что порой кажется: ещё минута — и просто рухну, свернусь калачиком прямо на этой пестрой площадке, зарыдаю в голос, как ребёнок, потерявший маму в толпе. Хочется удавиться от этой тупой, ноющей боли, от бессилия, от странного, липкого чувства, будто ты делаешь всё «как надо», а внутри — пустота. И имя этой пустоте — он. Тот самый мерзавец с зелёными глазами. Не обещал ничего. Не давал ни малейшего повода. Даже не смотрел в мою сторону так, как смотрят на тех самых. Но почему-то именно он — как заноза, как невидимая нить, которая тянет и тянет. Он помог. Сам. Без просьб. Просто заметил, что я тону, и протянул руку — ровно настолько, чтобы я не ушла под воду, но и не выбралась на берег. И теперь я здесь: улыбаюсь ребёнку, киваю на его восторженные возгласы, а сама думаю лишь о том, как бы снова поймать этот мимолетный взгляд, услышать этот голос, почувствовать это странное, пьянящее ощущение, что кто‑то видит тебя — даже когда ты сама себя почти не видишь. Пришли домой под вечер, Эмма так и не проснулась. Мы с Дэвидом легли на нашу новую двухспалку, теперь уже только одни и уснули, кто-то сладко, а кто-то горько.

***

Наутро Эмма проснулась раньше всех — неожиданно, почти подозрительно бодро. Я приоткрыла один глаз и недоверчиво наблюдала из‑под одеяла: она уже порхала по комнате, словно и не было позавчерашней ночи с теми неприятными последствиями. Движения чёткие, стремительные — ни тени болезненного состояния или похмельной вялости. Собирает чашки, встряхивает плед, ловко подбирает с пола забытые мелочи, будто заряжена неведомым источником энергии. Внутри шевельнулось глухое раздражение: вот уж действительно — «огурчик». А я‑то готова была провести весь день в полудрёме, отлёживаясь после вчерашнего. Но Эмма, будто не замечая моего скептического взгляда, уже гремела посудой на кухне. Вскоре по квартире поплыл аромат свежесваренного кофе и поджаренного хлеба — такой домашний, такой обезоруживающий. Потянулась, пытаясь собраться с силами, и вдруг поняла: ругаться с ней сейчас, на пустой желудок, совершенно не хочется. Да и смысл? Всё уже позади — вчерашние тревоги, неловкие слова, натянутые улыбки. Видимо, действительно «переболело». Осталась только эта утренняя тишина, запах завтрака и странное ощущение, что, несмотря на всё, день может оказаться не таким уж плохим. — Как ты Эмма? — еле ворочаю языком. — Всё хорошо у меня, — посадила Дэвида на колени и кормит кашей. — Я знаю, о чём ты хочешь спросить, но давай ты не будешь меня ругать, — пытается скрыть свои стыдливые глазки. — Я и не собираюсь, — сажусь к ним за стол. — Спасибо, что дотащила до дому, — да уж, память хоть куда у неё после того зловещего колесика. — Тебя Джереми притащил домой, а не я, — она выпучивает удивлённые глаза. — Джереми? — ах, ну да, она пропустила тот момент знакомства. — Этот, которого ты гипнотизировала… — Эмма расплывается в улыбке, рано радуется. — Так всё-таки я его подцепила вчера, — поражаюсь её наивности. — Нет, Эмма! Его никто не подцепил, и ни вчера, а позавчера! — бубню обижено под нос. Неприятно вспоминать тот вечер, он нам чуть трагедией не обернулся. Один Бог знает, что могло случиться, если бы Эмма осталась с ними тогда. — Ну ты же сказала… — Блин, Эмма, я не хочу говорить об этом, — идёт минута тишины. — Он тебя отшил, что ли? — у меня что, это на морде написано? — Да брось, Амабель! Не такой он и симпотный был. Что ты так за него убиваешься? — вдруг затараторила, поняв в чём тут проблема. — Я не убиваюсь, Эмма! Меня просто вчера взбесило, что он меня отшил! Да отшил! И всё! — пододвигаю тарелку с кашей и начинаю в ней нервно ковыряться. — И я не ожидала этого… — Ясно, — вздохнула и продолжила кормить Дэвида. После нам просто необходимо было поговорить по душам — даже если, казалось бы, обсуждать нечего: пустые слова, недоговорённости, едва уловимые взгляды. Но кто не знает, как девчонки умеют раздувать из мухи слона, превращая мимолётный взгляд в роман, а случайную фразу — в повод для долгих размышлений? Моя лучшая подруга, как никто другой, почувствовала это зыбкое напряжение — и, не задавая лишних вопросов, безоговорочно встала на мою сторону в этой негласной «истории» с Джереми. Мы обменялись полунамёками, улыбками, парой многозначительных вздохов — и в итоге сошлись на том, что этот нелепый инцидент стоит забыть, словно страшный сон, оставив его где‑то в тёмном углу памяти, куда не заглядывают ни сожаления, ни лишние вопросы. — И ни слова Тому об этом! — Эмма права, Тому это знать не обязательно! — Точно! — пусть будет нашим общим провалом.