Я остаюсь

      Закатное солнце ласково играло золотистой листвой, рыжие лучи прыгали от одного листа к другому, путаясь в корявых ветвях. Но небо набрякло, грозовые тучи то и дело скрывали светило, и тогда наступала тьма. Разыгравшийся ветер распахивал полы сутаны, забирался ледяными пальцами под одежду, бесцеремонно трогал голое тело, вызывая озноб. Нежность солнца была обманчивой — жизнь чувствовала приближение осени, становилась мрачнее, хмурилась. Внезапный порыв ветра оторвал коричневый листок, и Торло успел ухватить его в полете — сухой лист рассыпался в его ладони крошкой, не больно уколов острым уголком. Мир предстал перед мужчиной в обманчиво теплых, коричневых и темно-золотых цветах.       Торло обернулся — дорога виднелась вдали тонкой черной ниткой, домов рыбацкой деревни и вовсе не было видно. Он шел с самого утра, а сейчас уже и солнце падало за скалы, и ветер становился жестче и колючее; сумерки подступали. Лес, издали казавшийся непроходимой и глухой стеной, предстал перед мужчиной. Он стоял на самой линии чащобы. Степь давно кончилась, деревья стали встречаться все чаще, и вот, стоит мужчине сделать два шага, как лес поглотит его, спрячет, и никогда уже не выпустит назад. Деревья зло шумели, прогоняя путника, охраняя то, что спрятано в самом сердце леса. Торло прищурил глаза, стараясь разглядеть во мраке то, что ему хотелось увидеть больше всего. Сердце его стучало у самого горла, казалось, только римский воротничок удерживает зашедшийся в бешеной пляске орган. Дыхание остановилось, и сердце, замерев на секунду, принялось биться в рваном темпе: мужчине показалось движение в глубине чащобы, почудился отблеск лоснящейся кожи. Внезапный страх перед волками заставил сделать мужчину осторожный шаг назад, сухая трава захрустела, выдавая его трусость, и Торло вернул ногу на место. Он был упрям, как молодой осел. Мужчина прижал Библию к животу, его любопытный взгляд впился в темноту, которая, в свою очередь, будто всматривалась в священника в ответ.       Наконец, он сделал шаг вперед — и темнота резко рванула ему навстречу, словно прорвавшись сквозь преграду, ломая ветви с хрустом. Торло даже не успел ничего осознать, он обернулся в инстинктивной попытке к бегству, но торчавший корень заставил его упасть, Священное Писание выпало из его рук в сухую траву. Чувствуя приближение гибели, Торло попытался спасти единственно дорогое ему — его пальцы ухватили край твердой обложки, но вместо того, чтобы притянуть Библию ближе, мужчина оттолкнул книгу от себя. Волосы на затылке зашевелились, когда он понял, что что-то обнюхивает его. Он зажмурился, как ребенок, опасаясь удара. — Помощь нужна? — услышал Торло. Голос был глухим, казался надуманным. Торло перевернулся на спину и принялся изучать взглядом небо. Ветви деревьев скрюченными пальцами царапали тяжелые темные облака, наконец, одно порвалось, и крупная капля упала ему на щеку. Он чувствовал ее скользящее движение вниз. — Ты немой? — повторил голос снова. — Ушибся?       Мужчина перевел взгляд на вопрошающего. Им оказался хрупкий юноша, стройными ногами обнимавший бока черного коня. Огромное животное громко фыркало, шевеля толстыми губами. К его седлу крепилась сумка, из которой виднелись заячьи тушки, а огромный штуцер, висевший на спине седока, выглядел несоразмерным с осиной талией парня. На его ботинки налипла болотная тина, лицо скрывал плотный шарф, защищающий от ветра, только холодные глаза смотрели на Торло ненавидящим взглядом. Мужчина поднялся, старательно отряхивая одеяние, поднял Библию, и, прижав ее к себе, двинулся в лес. — Ты ищешь замок Аддерли? — вслед захохотал охотник, — ну и дурак! Эта девица убила двоих мужчин! И тебя убьет, если сунешься! Она ведьма!       Торло не обратил на крики никакого внимания. Он шел поглядеть на ведьму.       С самого детства Торло мечтал увидеть женщину, варящую зелья из младенцев и ядовитых кореньев. Он мечтал прикоснуться к иному явлению; ему всегда казалось, что тот, сверхъестественный, мир будет ближе и понятнее ему, чем реальность, потому что люди одинаково не понимали и боялись как мира мыслей Торло, так и всего потустороннего. Он возвел эту схожесть в общий знаменатель, уцепившись в веру во что-то высшее, недоступное для людского глаза.       Всегда, когда его запирали в чулане, мать обещала ему, что если он начнет шуметь, то явится ведьма — старуха с зеленой кожей и крючковатым носом и непременно съест его. В темном и сыром чулане нечем было заняться, и мальчик гремел рыболовными снастями, ронял глиняные горшки с полок, одним словом, Торло шумел, как мог —, но вместо ведьмы являлся пьяный отец и бил его. От отца пахло едким спиртом и медью — запах боли и обиды. Мать редко вступалась за сына. Иногда, когда отец особенно расходился, она вяло поднималась из-за стола, за которым чистила рыбу (отцовский улов)  и, оттаскивая отца, кричала: — Не тронь его, он же отсталый, не понимает, не тронь, забьешь, до смерти забьешь…        Она винила Торло в том, что он был не способен полюбить ее, с детских лет игнорируя ее жалкие потуги проявить материнское чувство. Маленький Торло не смог оценить материнской любви, его не занимала ее безответная привязанность к нему. Он не думал о ней, как о чужой женщине; он не думал о ней, как о матери. Он не думал о ней вообще. А она в свою очередь не могла уделить ему столько внимания, сколько этого требовалось маленькому Торло, женщина пыталась разделить маленькую толику своей любви на всех своих детей — кому-то попросту не доставало ее. После мать рыдала, сидя за столом, сжимая в руке нож, и опираясь виском на ладонь. На ее лбу блестела чешуя, и маленький Торло завороженно глядел на этот блеск. Мать продолжала совершенно по бабьему выть, причитая: «Урод, натуральный урод, родила тупицу! Ну, что уставился!» И тогда Торло опускал голову, и видел как кровь из носа бежит по голой груди, как тяжелые капли ее падают на деревянный пол, покрытый засохшей рыбьей требухой. Торло мог представить, как эта капля пробирается сквозь волокно дерева, навсегда окрашивая его бурым цветом. В то время, как окружающие жили в сломанном и заплатанном доме на самом краю обрыва, в сладкой вони тухлой рыбы, Торло жил в удивительном мире, но мир этот не выходил за пределы его мыслей, а потому был недоступен для других.       Многочисленные братья и сестры, взяв пример с матери, ненавидели младшего брата. Ребятишки с округи, взяв пример с них, также ненавидели странного мальчика. Они брали играть с собой Торло, только для того, чтобы побросать в него камнями, пока он чертил что-то палкой на земле. Торло не отвечал им, он был игрушкой для битья, которая ощущает и чувствует боль. Он беззвучно плакал, и слезы падали в сухую землю, и Торло мог представить, как влажная капля просачивается глубже в песок. Торло чувствовал это движение — дюйм за дюймом влага питала собой мертвую землю. Когда боль и обида становилась нестерпимыми, слезы высыхали сами собой, оставляя мокрые горячие дорожки на не по-детски впалых щеках. Тогда Торло мечтал. В мире своих мыслей мальчик мог сделать все, что угодно. И кто мог знать, что творилось в голове у этого тихого и замкнутого ребенка, в то время, как братья и сестры кидались в него камешками со скалистого берега? Он мечтал скинуть их всех вниз, туда, где огромные волны ударялись о скалы с такой силой, что в мгновение бы размозжили голову самому крупному из его обидчиков. Бедный ребенок, изгнанный и отвергнутый сверстниками всегда искал причину своих несчастий в себе. Ему было сложно понять, что слово «Урод» относится к его воображаемому миру, а не к его лицу, он и предположить не мог, что можно ненавидеть за мысли. И неизвестно, что из этого ужаснее. Торло принимал оскорбительное слово насчет своей внешности и всегда держал голову опущенной — он боялся, что люди, увидев его лицо снова крикнут обидное слово. Он боялся смотреть в глаза людям и видеть свое отражение в них. И молчал, потому что мир его мыслей был настолько прекрасен, странен и удивителен, что несчастный Торло не мог облечь образы, рождавшиеся в его голове, в слова. После молчание стало для него стеной, которой Торло отгородился ото всех.       Жестокость порождает жестокость — мальчик, никогда не отвечавший деревенской ребятне, подбирал котят и скидывал их с обрыва в развернутую пасть океана, избивал палкой собак. Одному Богу известно, насколько сильно разрослась его кошачье кладбище, скольким собакам, хромая и подвывая от таких же боли и обиды, которые испытывал сам Торло, удалось бежать. Однажды, когда он, размахнувшись, приготовился кинуть котенка в бушующую воду, его остановил крик — какая-то деревенская девчонка проследила за ним. Она отобрала пищащее от ужаса животное, залепив при этом Торло такую оплеуху, что он долго удивлялся, как это его голова осталась на месте. Естественным образом девчонка нажаловалась его матери. Та, в свою очередь, всыпала Торло по первое число. В тот вечер мальчик осознал весь смысл слова «метелить» — женщина наносила удары черенком метлы, затем сгребла липкие от крови волосы на затылке и потащила парня в чулан. — Не смей обижать тех, кто слабее тебя!       Торло, теперь осознававший, что вместо ведьмы на шум прибегает отец, старался вести себя тихо. В темноте чулана он пытался разобраться во внешнем мире, принять его и, по возможности, понять. Ему нужны были ответы на вопросы о правильности. Он хотел сам нащупать в темноте чулана ответы на них, но эти попытки создавали еще большую сумятицу в его голове. Если нельзя обижать животных, которые не могут ответить, то почему все обижают Торло? Ведь он тоже никогда не бьет в ответ. Или он хуже собаки? Он опустил голову и закусил губу. Высохшие слезы горели на щеках.       В тот же вечер, как только Торло удалось вырваться из своего плена, он, подобрав палку покрепче, принялся бродить по деревне, выискивая свою жертву. Мальчик пообещал себе, что забьет ее до смерти. Он видел странную связь между интенсивностью избиения собаки и побоями матушки. Когда Торло встретился взглядом с собачьими глазами, которые по привычке смотрели верно и преданно, мальчишка немедленно поднял палку и что есть силы опустил на хребет псине. Та взвыла, ощерилась, подогнула лапы и, поджав хвост, потрусила в сторону. Но от Торло невозможно отделаться просто так: он был упрям, как молодой осел. Он, с твердой решимостью во взгляде, которую сложно было ожидать от ребенка его возраста, двигался вслед за собакой, отпуская удары на грязную спину. Пес визжал, скулил, скалил розовую от кровавой пены пасть, но мальчишка не останавливался, как не останавливались камни, брошенные в Торло. Визг собаки привлек внимание местного священника — Торло до сих пор считает, что в тот момент вся его жизнь переменилась. — Что ты делаешь? — гневно спросил мальчишку мужчина. Торло молчал, как всегда опустив голову. Тогда священник, признав в Торло местного дурочка, смягчился. В их рыбацкой деревне все знали, что Торло не умеет разговаривать, несмотря на свои годы. Конечно, Торло разговаривал —, но только сам с собой, в своей голове. За всю свою жизнь он не сказал женщине, что родила его «мама» и думал, что это можно оправдать своим безмолвием. Он не умел испытывать чувства привязанности.       Священник провел его в церковь. Здесь, в тишине храма, под ликами святых, он долго беседовал с ребенком. Торло внимательно слушал — наконец, кто-то объясняет ему, что есть зло, а что есть хорошо! Кто-то, кто относится к своим словам и поступкам последовательно, не внося хаоса в мысли мальчика. Он проникся атмосферой тихого торжества, царившей в церквушке, вкрадчивый голос мужчины казался ему журчанием ручья. Торло вертел головой, осматриваясь, его любопытствующие глаза всего на секунду останавливались на предмете, и в следующую минуту взгляд цепляло что-то иное. Он видел, как пламя свечи танцевало в темно-голубых глазах священника, как тень упала на его рот — Торло представил, как голос из груди старика, спокойный, размеренный, ползет вверх, по горлу, заставляет кадык двигаться —, а после уже ложится на язык и выходит наружу.       Вдруг, все пространство заполнилось дивным, чарующим звуком. Торло прежде не приходилось слышать ничего подобного, он обратил свой взгляд и все внимание на освещенное место у алтаря. Там стоял невысокий мальчик, с виду его ровесник. Лучик света из витражного окна падал на его белокурую макушку, создавая блики, похожие на сияние, как над головами людей, изображенных на стенах церквушки. Мальчик пел. Его голос звучал очень звонко и чисто, будто горный ручей, проникая во все уголки людских душ и щелки старых досок, из которых построен храм. Голос лечил, лился бальзамом на израненное сердце, вызывал слезы. Торло даже начало казаться, что звук превратился в видимый сияющий поток, озарил все помещение, пронзил Торло в самое сердце и поселился там навсегда. Внимательный взгляд священника следил за поведением мальчика. — Красиво, ведь правда? — спросил он с улыбкой.       Торло с жаром закивал головой, соглашаясь, его большие зеленые глаза, сверкали во тьме, как изумрудинки. Священник прекратил беседу, смежил веки, слушая голос будущего кантора. Торло последовал его примеру — он закрыл глаза, но даже сквозь сомкнутые веки, ему мерещилось золотистое сияние чистого голоса. Когда белокурый певец закончил свое выступление и скрылся в комнатке за алтарем, Торло открыл глаза и, очарованный, долго не отводил взгляд от того места, где стоял певчий. Впервые в жизни ему захотелось заговорить, услышать, как звучит его, собственный голос. Он открыл рот и произнес: — М-м-могу я п-п-прийти еще?       К своему ужасу, Торло осознал, что заикается. Непривычные к произношению звукам связки обожгло, и Торло, испугавшись, что он квакает, как лягушка, и что его теперь непременно прогонят, спешно прижал худые ладошки ко рту. Священник кивнул, удивленный не меньше Торло, впервые услышав, как мальчишка разговаривает.       Отныне церковь давала ему понимание внешнего мира; , но Торло жил и не терял надежды, что призраки и оборотни откроют ему дверцу к пониманию себя самого. С появлением религии в своей жизни, Торло, до этого ориентировавшийся во внешнем мире на ощупь, в темноте, стал видеть его яснее, но реальность за пределами его головы подавляла его собственный мир. Он притворялся, что такой, как все, следуя канонам католицизма, но не уставал искать причину ненависти к себе. С возрастом он понял, что слово «урод» относилось к тому, что он держал в своем уме, он ясно видел, что другие люди отличаются от него. Мать называла это отсталостью, обвиняя Торло в его неспособности жить в реальном мире, и это было отчасти правда. Но отстал Торло или же ушел далеко вперед, не имело большого значения — люди вокруг были слишком материальны, бесчувственны, они были из плоти и крови, по уши в суете, они растратили детскость на мелкие проблемы, их стали заботить пустяки. А Торло же был «не от мира сего» — если бы ему не требовалось есть и пить, свершать иные свои потребности, мужчина навсегда бы удалился в мир своих фантазий, который он если не понимал, то по крайней мере, мог в нем жить. Он был уникальным человеком, этот Торло: на первый взгляд он не потерял своей детской невинности и был до смешного наивен. По этой причине мужчина стал объектом насмешек, и если раньше «невинный» Торло представлял, как невиданная сила мстит за него, скидывая оскорбителей с утеса, то сегодня Торло обращался к христианскому прощению. В какой-то мере, обида за то, что общество не способно его принять, еще жила в нем, щеки еще горели от обжигающих слез, пролитых в детстве. Торло, как и все люди, просто хотел быть счастливым.       В его маленькой деревне редко когда появлялся новый повод для пересудов, поэтому замок, что находился сразу за лесом, обрастал слухами и страшными сказками. Одни говорили, что хозяйка повенчана с сатаной, другие шептали, что она ведьма и забила всех своих хорошеньких служанок, чтобы наполнять их девственной кровью ванну. Она была ведьмой, которая должна была посетить Торло в детстве, она собирала волчьих детей на болотах, от нее смердило за милю, она убила всех своих женихов, она давно умерла и превратилась в бестелесный призрак, однажды она загрызла всех овец в отаре, она украла мельничьего сына и выпила его кровь на глазах у мельничихи. Наслушавшись легенд, что окружали мрачный замок и его хозяйку, которую редко кто видел, Торло выдвинулся в путь.       Все внутри него трепетало по мере приближения к замку. Когда он остановился перед коваными воротами, ему хотелось вернуться обратно. Лес позади шумел, таинственный и мрачный. К тому времени дождь уже совсем разошелся, листья и грязь налипли на ботинки, а ко лбу пристали мокрые пряди волос, больше похожие на черные блестящие сосульки. Мужчина продрог до нитки, он чувствовал синий оттенок своих губ, зубы отбивали чечетку, он дрожал всем телом, все также сжимая озябшими бледными пальцами Библию. Особняк возвышался над ним, терзая своими острыми башнями пузатое небо. Мрак заполнил собой пространство, а в доме не было и одного освещенного окна. Разрытая копытами колея указала на присутствие жизни, и Торло с трудом открыл ржавые ворота. Они скрипнули, раздался треск — небо порвалось снова, осветившись изнутри темной лазурью и из него выпала, осветив замок, молния. Торло пытался осмотреться, но дождь и мрак мешали ему. Тогда мужчина двинулся к замку. Каждый шаг давался с трудом — тропинки не было видно, а разомлевшая грязь комьями нависала на ботинки. Наконец, пробравшись к высокой дубовой двери, он постучал, стараясь, чтобы стук вышел оглушительным.