Я остаюсь

      Дверь открылась, когда Торло уже думал разместиться спать на крыльце. Девушка, открывшая ему, пригласила его войти внутрь, ничего у него не спросив: раскрыла дверь и посторонилась, пропуская мужчину. Торло, отряхиваясь, как пес, зашел в дом. Его глаза, привыкшие ко тьме, легко рассмотрели просторный холл: две крутых лестницы уходили вверх; направо, прямо и налево виднелись, подсвеченные желтым, проходы. Стены были покрыты тканью. На ее темном изумруде белыми пятнами выделялись черепа животных, установленные на стенах. Ветвистые рога оленя создавали странный и пугающий контраст с черными пустыми глазницами: будто рога принадлежали еще живому животному, а голая кость знаменовала собой смерть. Странный симбиоз жизни и угасания. Торло на мгновение засмотрелся на матовую поверхность черепа, заглянул в черные дыры его глаз. Он мог видеть маленького паука, который жил в пустой полости оленьей головы, как он ползет, перебирая свои тонкие паучьи ножки. Может, никакого паука и нет, но Торло нестерпимо захотелось подтвердить свое видение. Он еле удержался от того, чтобы схватить свечу и поднести к черепу, чтобы черные глазницы проглотили пламя, а паук непременно вылез наружу. Но девушка, не заметив замешательства мужчины, проследовала прямо, и Торло поспешил за ней. Доски жалобно скрипели под тяжестью его шагов.       Они вошли в гостиную — гораздо меньшую по площади, чем холл. Здесь было относительно светло: свечи таяли в канделябрах, отдавая свой блеклый свет. Стены, обитые бордовой тканью, были украшены огромных размеров картинами в золотых рамах, одна стена полностью была завешена гобеленом с изображением сцены охоты, окна были зашторены плотными черными портьерами. Мебели было много: мягкие пуфики и диваны, многочисленные кресла вокруг круглого стола для карточных игр, с потолка свисала круглая старая люстра с множеством подсвечников. Каждый предмет мебели, каждый золотой завиток на картинных рамах кричали о роскоши и богатстве. Но все внимание Торло привлек жарко растопленный камин — его глаза с жадностью глядели на то тепло, которое он давал. Вся комната была залита его оранжевым светом.       Девушка между тем пододвинула кресло к камину и кивком головы приказала Торло сесть. Он не заставил себя ждать. Жар камина обдал его, закутал в свои объятья и горячими ладошками забродил по телу. Тепло — красное, румяное дышало в лицо Торло, приводя его в чувство. Девушка встала напротив, сцепив руки на животе в замок. Торло исподлобья поглядывал на нее.       Ее черные, как пустота в глазницах черепов, что видел Торло, волосы, были убраны назад, открывая ему свое милое, остренькое личико. Огромные черные глаза девушки светились любопытством, но то был мертвый, тусклый свет угасающей свечи — он уже было решил, что ей все равно, как на капризно сложенных губах ее появилась тень улыбки. Кожа ее, казалось, просвечивала; и была настолько тонкой, что он заметил тоненькие синие веточки капилляров под ее глазами, и настолько белой, что казалась мраморной, отчего ее малиновые пухлые, словно только целованные, губы казались кроваво-красными. Ему захотелось протянуть руку и коснуться ее щеки, чтобы проверить, так же ли она холодна, как камень. Бледность давала ей схожесть с привидением больше, чем с ведьмой. Она носила черное платье из дорогой ткани, но уже изрядно изношенное: не было на нем ни бантов, ни кружев, а под полой платья не прятались пышные юбки. Тугой воротник его обтягивал ее длинную, тонкую шею. Торло заметил кровь в начале ногтевого ложа ее пальцев. Взгляд девушки был надменен, и все в ее позе говорило о пренебрежительном отношении к священнику. Торло, смутившись, опустил глаза. На ее ботинки налипла засохшая болотная тина. — В-в-вы б-б-были т-т-тем в-в-всадником, — пролепетал мужчина. Конечно же, он узнал ее — даже ее волосы еще влажно блестели в свете камина. — З-зачем в-вы п-п-переодеваетесь в-в м-м-мужчину? — А зачем вы явились сюда? Разве я звала вас? Разве я умираю? — агрессивно, повышенным тоном спросила девушка. Не зная, куда себя деть, Торло вскочил. Он ожидал, он всем сердцем верил, что встретит ведьму, дряхлую старуху, это обманутое ожидание выбило его из колеи. Но, к его разочарованию, Лидия Мария Аддерли, хозяйка замка, оказалась молодой девушкой, не старше двадцати лет. Торло был неприятно удивлен манерой разговаривать Лидии. Он не привык, чтобы молодая женщина повышала на него голос: в церкви все представительницы прекрасного пола говорили тихое «Святой Отец» при обращении к нему, не смотрели на него прямо и смело, как равный мужчина. — Я п-пришел в-вас исповедать, — честно признался он. Ледяное спокойствие девушки обернулось озорным хохотом. Она склонила голову к плечу, и ее взгляд, пытливый и цепкий, прошелся по фигуре мужчины.       В целом — он был красив. Его природная застенчивость бросала вызов Лидии. Ей хотелось расшевелить его, схватить за плечи и хорошенько встряхнуть. Но он опускал голову, и единственное, что могла сделать Лидия — взглянуть на него с грустью и жалостью. Лидия не любила красивых людей — ее мать была красива, но она была сволочью — Лидия любила употреблять это слово по отношению к женщине, что родила ее. У него было вьющиеся волосы, как у девчонки, глубокие зеленые глаза. На мгновение Лидии вспомнился сад, где деревья бросали свою тень в озеро — водная гладь имела темный, изумрудный оттенок. Лидии не понравилось это — слишком уж похожи были цвет его глаз и воды в озере, в котором она купалась в детстве назло матери. Неглубокие морщинки в уголках его глаз выдавали возраст священника — может быть, ему было около сорока, но он выглядел немногим старшее ее. Его прямой нос казался вылепленным руками умелого греческого скульптора, помешенного на идеальных пропорциях. Впалые щеки делали абрис его скул выше, чем ей казалось. Лидия с подозрением задержала взгляд на его губах: ей непременно хотелось обнаружить в нем изъян, физическое уродство. Его губы были неплотно сжаты, скрывая ровную линию зубов. Он был красив и странен. Его неуклюжая, почти детская, манера вести себя вызывала улыбку умиления: он, такой большой, взрослый, созревший мужчина стоял перед ней красный от лба до подбородка, с дрожащей нижней губой, мял в руках свою книжонку и боялся поднять на девушку взгляд.       Действительно, бедный Торло готов был провалиться сквозь землю. Он, пунцовый от смущения, опустил голову еще ниже, почти прижавшись подбородком к груди. Его руки, крепко сжимавшие Библию, подрагивали — будто он вот вот разревется и убежит. Неизбалованный вниманием, он был напуган таким напором со стороны хозяйки замка. Мужчина топтался на месте, не зная, куда деть подрагивающие руки. — П-про в-вас г-г-говорят, что вы в-в-ведьма, — язык тяжело ворочался во рту. Торло осознавал его движение, но не мог заставить себя не заикаться. Каким-то далеким, неясным чутьем он понимал, что унижен. Лидия оперлась локтем на камин и принялась рассматривать ногти, пальцами одной руки вычищая кровь с других. Мужчине показалось, что он перестал занимать ее; только тогда он поднял глаза на девушку. Ему хотелось смотреть на нее. Она напоминала ему лебедя: стройная, тонкая, с высокой шей, белоснежная и далекая. Она была чужой Торло, была из другого мира. Он скорее почувствовал это, чем понял, никакие логические умозаключения нельзя было применить к ней; Лидию можно было только чувствовать, ощущать. — На ужин сегодня кролик, — не отрывая взгляда от ногтей произнесла Лидия. В ее тонких пальчиках появился нож, и она с усердием принялась скоблить ноготь лезвием. — Проклятая кровь никак не отмоется. Надеюсь, вы отогрелись? Пойдемте, я покажу вашу комнату.       Ножик исчез также быстро, как появился: Лидия двинулась на выход из гостиной, а опешивший Торло так и остался стоять на месте, пораженный ругательством девушки. Он впервые столкнулся с дикорастущей розой. Никем не ухоженная, она росла, как ей вздумается, раня шипами всех, кто стремился сорвать ее, направляя свои ветви к солнцу. Стало понятно, что ни общество, ни ее родители не приложили руки к ее воспитанию: Лидия переодевалась мужчиной, охотилась, ругалась, носила с собой нож, и сама разделывала кроличьи туши.       Поняв, что священник остался на месте, Лидия обернулась. Теплый свет комнаты придавал ее лицу болезненной желтизны, а неживой, холодный взгляд делал ее умирающей. Торло почему-то представил ее в гробу, в окружении сотен красных роз, ее веки были бы плотно закрыты пряча черные и бездонные, как ночное небо, глаза. Из-за ярких цветов она бы казалась еще бледнее; тогда бы Торло коснулся ее щеки. Она была бы также холодна, как и ее взгляд. Он касался бы ее щеки, проводил бы костяшками пальцев по ее острым скулам, коснулся бы подбородка подушечками пальцев. Лидия бархатная на ощупь. Ему нужно было это тактильное ощущение, чтобы понять ее принадлежность к происходящей действительности. — Я сказала «проклятая», а вы слышите «бога нет». Это всего лишь слово. Идемте, — повторила Лидия более требовательно. Торло встрепенулся, вырванный из мира своих мыслей. Он сделал нерешительный шаг, споткнулся о мягкий пуфик и — к своему стыду, второй раз за день, упал. Библия выпала из плена его пальцев, упав к ногам Лидии. На секунду Торло показалось, что девушка тотчас наступит на книгу. Он зажмурился, как перед ударом и отвернулся. — Немногие мужчины падают к моим ногам. Могу заявить, что среди них священников не было. До этих пор, — смех, злой и отчаянный, слышался в ее голосе. Торло поднял Библию. Он смотрел ей в ноги — развернувшись на каблуках, она вышла из гостиной обратно в холл. Большим унижением было бы, если бы она протянула свою руку для помощи — как мужчина мужчине. Торло поднялся и вышел в темный холл вслед за ней. — Я м-м-м-огу остаться? — спросил Торло. Девушка нетерпеливо вздохнула. — Я уже предложила вам комнату, вы разве глухой? Какой бы хозяйкой я была, выгони вас ночью под дождь? — Очевидно, п-плохой, — подытожил мужчина. Они стояли в центре холла. Полутьма, царившая здесь, придавала лицу Лидии какое-то колдовское очарование. Девушка смотрела вверх, на уходящую в высоту лестницу, давай Торло возможность рассмотреть себя. — Очевидно, — отчеканила девушка и, бросив раздраженный взгляд на священника, принялась подниматься.       Лидия привела мужчину в комнату и удалилась, сказав, что позовет его к ужину. Торло зажег свечи (его до крайности удивило, что в доме не пользуются электричеством) и огляделся. Комната была тесной, но дорого обставленной — его кровать с пышными перинами стояла у самой стены, украшенной шпалерой с каким-то мистическим сюжетом — подушки и занавески были выполнены в тон гобелену, составляя ансамбль. Не найдя изображений Иисуса или хотя бы креста, Торло, перекрестившись, принялся читать литанию.       Он просил сердце Иисуса о помиловании, и мерный голос его, читающий латынь, наполнил комнату. Торло просил сердце Иисуса об отпущении грехов, хотя сам никогда не грешил. Склонив голову и закрыв глаза, Торло представлял, как голос его отскакивает от мягких стен, катится по полу. Дождь барабанил в окно, просясь в комнату, внимая голосу Торло.       Cor Iesu, victima peccatorum, miserere nobis. Сердце Иисуса, жертва за грехи наши, помилуй нас - вот, его голос вязко, медово течет, медленно заполняя комнату собой, как чашу вино;       Cor Iesu, salus in te sperantium, miserere nobis. Сердце Иисуса, спасение на Тебя уповающих, помилуй нас — внезапно вязкий мед обращается кровью, она плещется в комнате-чаше, Торло видит мир сквозь кровавую пелену;       Cor Iesu, spes in te morientium, miserere nobis. Сердце Иисуса, упование в Тебе умирающих, помилуй нас — Торло делает глоток воздуха, и захлебывается, хлебнув слишком много. Его голос твердеет, превращается в камень — так громко и уверенно он звучит. Торло не может пошевелиться, он внутри камня, он — изваяние;       Cor Iesu, deliciae Sanctorum omnium, miserere nobis. Сердце Иисуса, счастье всех святых, помилуй нас — камень колется на сотни песчинок, его голос рассыпается сахаром по полу.       Лидия, спешившая позвать гостя к ужину, остановилась возле его двери и прижалась к ней ухом, нагло подслушивая. Голос Торло совершенно очаровал ее. Не было остановок в речи, заикания — гром, облитый медом, и тот звучит не так приятно. Сбросив маску надменности и раскрыв от удивления круглый ротик, Лидия сделала руки рупором и поставила их между ухом и дверью. Ее глаза, прежде пустые, блестели жизнью. Любой, кто увидел ее в этот момент, не узнал бы в ней ту холодную хозяйку многовекового поместья. В этом действе угадывался ее хулиганский характер и склонность озорничать. Наконец, дождавшись «Amen», Лидия выпрямилась, поправила платье и постучала.