Я остаюсь

— Итак, раз уж вы стали гостем в моем доме, давайте познакомимся, — Лидия подняла бокал с вином и отсалютовала Торло. — Меня зовут Лидия Мария Аддерли. — Т-торло, — произнес мужчина, уставившись в тарелку. Мясо выглядело сочным, по краям тарелки лежал салат и пара долек помидоров. Торло держал руки под столом, крепко сцепив их в замок. Лидия подала ему вино и кролика в день, когда ему следовало воздержаться от употребления мясной пищи, а к спиртным напиткам священник не притрагивался никогда в жизни.       Лидия сделала глоток и облизнула малиновые губы, после отправила в рот кусочек мяса и сладко зажмурилась. Кролик, пойманный и приготовленный ее рукой. — Почему вы не притрагиваетесь к еде? — С-с-сегодня пятница. Я не могу есть м-м-мясо, это г-грех, — не поднимая глаз ответил мужчина. Лидия закусила щеку с внутренней стороны. С самого первого ужина я предложила ему согрешить, — подумала Лидия, но озвучивать эту мысль не стала. — Почему не сказали мне об этом? Я бы велела подать салат, — тоном, будто Торло непременно был ей обязан, заявила девушка.       Священник не ответил. Он старался не раскрывать зря рот и не раздражать окружающих квакающими звуками заикания. Лидия понимала это. Догадывалась, что разговор скоро закончится. — Вы стесняетесь своего заикания, — заметила Лидия.       Торло сидел напротив нее, сгорбившись, спрятав руки под столом. Она же сидела прямая, как струна и взирала на него через стол. Его одежда все еще была влажной, но Лидия не стала предлагать ему одежду своего отца: она бы попросту не налезла бы на него. Ряса священника липла к телу мужчины, обрисовывая его подтянутую фигуру, подчеркивая широкие плечи и узкий таз. Но отец Лидии под конец жизни был так худ, что даже на стройного Торло его пиджаки и рубахи оказались бы малы и были впору самой Лидии. Увы, болезнь буквально иссушила ее отца. — Как же вы будете меня исповедовать? — с насмешкой в голосе спросила она, рассматривая свое отражение в бокале. Вино было густым и красным, словно кровь. — М-м-не н-н-не нужно умение г-г-оворить. Т-только умение слушать, — Торло все также пялился в свою тарелку, в то время как хозяйка замка налила себе уже второй бокал вина. — В таком случае, вам придется задержаться у меня. В деревне наверняка решат, что я вас съела.       Торло поднял на нее взгляд, полный удивления. Она сидел с каменным выражением лица, и пламя свечи пьяно танцевало в ее черных глазах. Их взгляды встретились, и Торло быстро отвернулся. Она смотрела на него изучающе. Было не ясно, пошутила она про каннибализм или говорила серьезно.       В столовой потрескивал камин, и Торло боролся с желанием плюнуть на вежливость и пересесть ближе к огню. Справедливо решив, что он все равно не будет ужинать, значит, смысл его пребывания за столом свелся к нулю, Торло попросил разрешения сесть поближе к камину. Получив согласие, Торло переставил стул и с наслаждением отдался в жаркие ласки огня.       Между тем Лидия закончила свою трапезу. Сжимая бокал в руке, она развернулась к Торло. — Раз уж я решилась на исповедь, ответьте мне на пару вопросов, как человеку, далекому от религии, — ее голос звучал тихо, — постарайтесь расслабиться, может, вы будете меньше заикаться.       Любезное напоминание о его изъяне заставило мужчину смутиться. Казалось, Лидии было важно задеть его побольнее. Она свободно закинула ногу на ногу и наклонилась, опираясь локтями на острые коленки, углами выступающие под тяжелой тканью платья. — К чему мне исповедоваться? — Чтобы Б-бог м-м-мог п-прости ваши г-г-рехи. — А если у меня их нет? — девушка залпом осушила бокал и налила себе еще. Пузатый графин опустел на половину, оставив на стекле тонкие красные полоски. — Нет праведного ни одного; нет разумевающего; никто не ищет Бога; все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного, — не заикаясь процитировал Торло назидательным тоном. — Допустим, — согласилась девушка, заглядывая в наполненный бокал.- Но к чему посредники? Разве я не могу поговорить с Богом напрямую?       Торло вздохнул. Он не любил говорить много. — Вы д-д-должны усмирить гордыню, испытать с-с-стыд за дела свои. — Цитируете мне Библию? Занятно. — Лидия покрутила бокалом. Темному вину было тесно в стекле, оно грозило выплеснуться на темную ткань юбки. — Когда я смогу исповедаться и вы сможете убраться из моего дома?       Видимо, вино развязало и без того не связанный рамками морали и приличия язык. Вопрос прозвучал настолько грубо и неуместно, что Торло невольно вскинул брови и даже осмелился взглянуть Лидии в глаза. Ему хотелось выяснить, что он ослышался, но, сколько он мог судить по ее взгляду, ошибки не было. Все тот же холодный и пустой, как у мертвой, взгляд. Она сидела, слегка наклонившись. В ее движении была та маленькая толика кошачьей грации, позволявшая разглядеть ее женственность, но этого было недостаточно для кокетства. Возможно, мужское начало, вставшее в ней несгибаемым стержнем, избавляло линии ее тела от излишней мягкости. Локти, колени, костяшки пальцев, ключицы, упрятанные под черную ткань — она состояла сплошь из острых углов. Ломкая, — вот как бы он ее описал. — В-вы не г-г-готовы к исповеданию. В-вы малодушны. Б-б-большой грех, — Торло снова смотрел в огонь. Ее взгляд ничего не выражал, но именно этим он и пугал. В нем не было жизни, только оранжевый отсвет камина. Как темное, мутное зеркало, отражавшее свет, и не показывающее ничего взамен. Торло был уверен — стоит ей отпустить свои грехи, —, а несмотря на юный возраст девушки, они у нее определенно были, — как ее взгляд оживет, в нем заплещутся краски. Но пока главный ее грех — неверие. — Если в-вы так х-х-хотите, я уйду з-завтра. К-как рассветет, я отправлюсь в деревню. — Неужели вам больше не интересно исповедать ведьму?       Ей хотелось рассмеяться, но впервые в жизни она не стала потакать своему желанию. Ей было жалко безнадежно робеющего священника. Лидия только склонила голову к плечу. Торло повернулся к ней, но продолжал пялиться ей в ноги. Она не переоделась к ужину; все то же платье, те же ботинки. Только грязь смыта. Торло заметил, что у нее тонкие пальцы. Совсем, как паучьи лапки. Она сжимает бокал так, словно готова раздавить его —, но такие пальчики не способны на это. Хотя нельзя быть таким уверенным — эти же пальцы жали курок, крепко держали приклад ружья, сжимали горячий после выстрела ствол, прочищали дуло. Его взгляд скользнул выше мизинца, туда, где под тканью виднелась хрупкая косточка запястья. Смутившись сам не зная чего, Торло снова уставился на ее ботинки. Такие ноги должны были быть обуты в изящные туфли, какие он видел на ногах жен богатых людей. С упругим бантом. Из замши.       Лидия добилась бы успеха в свете. Он бы никогда не подумал, что она ведьма, если бы не ее безжизненные черные глаза. — П-п-почему вы не п-п-пользуетесь электричеством? — Я знаю, у тебя создалось впечатление, будто бы я очень богата, — вино в бокале подошло к концу, и она снова его наполнила. Лидия и сама не заметила, как перешла на «ты». — Но поверь, мать мне и гроша не оставила. Я живу в лесу. Денег на проведение сюда электричества у меня нет. Моих скромных пожиток…       Диалог, декорации к нему — все казалось ей слишком картинным. Она решила избавить Торло от ощущения театральности происходящего. Жизнь — не постановка, которую можно переиграть, и если уж он и решился остаться, то назад ему уже не повернуть, заново не переиграть. На самом деле за роскошью дома скрывалась обыкновенная, будничная бедность. Она встала, покачнулась, и, чтобы удержать равновесие, присела на стол. — Так вот. Моих скромных пожиток едва хватает на сведение концов.       Снова глоток. Торло представил, как вино скользит по ее языку, в горло, попадает в сосуды, перемешивается с кровью, бурлит, теснится в венах, вызывает головокружение в ее голове. Но даже вино не поселило жизнь в ее глаза. Все такие же мертвые, чуть влажные от теплого света. — Я напилась, — внезапно призналась она, — я каждый вечер так делаю. Вот первый грех: пьянство. Доброй ночи. Надеюсь, вы не заблудитесь.       Она залпом осушила свой бокал, вызвав очередную волну удивления в душе Торло. Пила она, как заправский моряк: скоро, не ощущая вкуса. Лидия со стуком поставила кубок на стол, покачнулась и двинулась на выход. Торло поднялся следом.       Священник двигался ей след в след. Девушку немного пошатывало, иногда ей приходилось держаться за стену. Шагая по лестнице, она несколько раз покачнулась назад, рискуя упасть в объятья мужчины — если бы он, конечно, подставил ей руки. Торло шел, теребя пальцами свою Библию, вглядываясь в силуэт Лидии. Он шел за ней, не думая, что она, вероятно, идет в свою спальню — о местоположении своей он благополучно забыл. Торло шагал за Лидией, как маньяк, как преследователь. На втором этаже Лидия резко остановилась, и Торло врезался ей в спину. Он хотел было пролепетать извинения, но Лидия кивнула на дверь рядом с собой. — Ваша спальня.       Торло толкнул дверь и, действительно, оказался в комнате, которую ему выделила Лидия. Он зашел, неспеша разделся, сложил одежду стопкой, сверху положил Священное Писание. Все сложено в строгом порядке. Торло, даже напрягшись, не смог бы объяснить свою тягу складывать вещи в порядке, известном лишь ему. Вещи, предметы — страсть к перекладыванию от большего к меньшему, от меньшего к большему — единственная его привычка. Торло лег поверх одеяла, сложив руки лодочкой и устроив их между худыми коленками. Он не знал, чего ждать от завтрашнего дня, он не хотел ничего ждать. Редко когда ему приходилось задумываться о завтрашнем дне; у него словно отсутствовал ген, отвечающий за последствия. Он делал все, что называется, «без задней мысли». Единственное, что его интересовало — ведьма ли на самом деле хозяйка замка? Сможет ли она дать ему вопросы на его ответы о его мире?       Его неугасаемую веру в потустороннее поколебали действия Лидии. Она была груба, дика, как необъезженная лошадь, своенравна и — признаться, невыносима. Лидия вносила еще большую сумятицу в его мысли. Если другие люди были более менее ясны ему, то Лидия была непонятна. Решив, что она точно из другого мира, Торло успокоился. Внешность девушки служила подтверждениям его догадкам. Может, на ведьму она не тянула —, но за вампира могла сойти запросто. Эти черные, будто совсем без зрачков глаза, могли напугать кого угодно. Да, точно: вампир. Ее белая, снежная кожа дала бы фору любому кровососу. Бархатная на ощупь… И тонкие пальцы, и выпуклая косточка на запястье. Почувствовав, что сердце стало биться чаще, Торло закусил губу. Что-то странное происходило с ним. Неужели порча? Эта выступающая косточка не давала ему покоя, вновь и вновь появляясь в разрезе ее рукава. Ее тонкое запястье с синими просвечивающими венками. Он бы приподнял рукав — вот что бы он сделал. Аккуратно коснулся бы пальцами плотной и дорогой ткани. Немного отогнул бы его назад, а после, взяв повыше, потянул бы рукав вверх — и он бы заскользил по ее коже. Черное с белым. Дюйм за дюймом. Покажется восхитительная выпирающая косточка. Тончайшие белесые волоски ее руки. Он бы повернул ее руку ладонью вверх, проследил бы, куда уходят вены с ее запястья, унося с собой вино и кровь. Он бы проследил их пальцами, невесомо касаясь ее руки. Она бы была ледяной, жгла бы, колола.       Естественно, сейчас он узнал это чувство. Эти ощущения всякий священник гонит от себя всеми известными ему способами. Торло ни разу не был с женщиной, но, когда тот или иной человек, исповедуясь, признавался, что согрешил — ему хватило ума осознавать, 9 из 10, что грех был совершен в постели.       Торло вскочил с кровати, ступни коснулись холодного пола. Дождь за окном все не унимался. Мужчина принялся мерить комнату шагами, остановился возле книжного шкафа, принялся переставлять книги. Алфавитный порядок. По цвету. Размеру. Снова по цвету.       Тогда он услышал звук.       Лидия в смежной комнате мучила гитару. — Что за имя такое? Тор. Ло, — ее пальцы коснулись верхних струн. Они отозвались: ТОР, грубо запели они. ЛО — зазвенели нижние. — Торло, — вторила им Лидия. — Скорее всего, он местный, — Лидия отставила гитару в сторону. — Эти деревенщины дивные имена дают своим детям.       Она сидела перед растопленным камином, переодетая в легкий шелковый халат. Лидия не стала подпоясываться, в распахнутых полах халата белело ее нагое тело. Тени от огня танцевали на ее коже, обнимали тонкие ноги.       Ее чернокожая служанка принесла последнее ведро горячей воды с кухни. Вода с плеском, словно небольшой водопад, упала в больших размеров ванну. Ширма, обычно огораживающая купальное место, теперь закрывала кровать. Лидия встала, выпрямилась, сбросила с себя легкий шелк. Она села в горячую воду, выпустила сквозь зубы воздух. — Уф. Горячо, — ее пальцы вцепились в округлые бортики ванны. Попривыкнув к воде, Лидия взяла ветошь и принялась омываться. Особое внимание она уделяла ногтям. — Проклятая кровь, — бормотала она, уголком ветоши впиваясь в ногтевое ложе, — отмывайся же.       Все это время в полумраке виднелись белоснежные белки глаз ее служанки, неотрывно следящие за ее движениями. — Прогони его, — наконец, раздался голос служки, — прогони, пока не поздно.       Рука, уже ведущая ветошь от плеча к запястью, остановилась. — Я догадывалась, что рано или поздно ты заведешь этот разговор.       Мыльная вода стекала с ее руки. Лидия раздвинула ноги, прижав колени к бортикам, опустила руки в воду и принялась играть с ветошью, то пытаясь утопить ее, то напротив, выталкивать ее из воды. — Что случилось с тобой, Сильва? Мы были подругами. Мы знакомы много лет, мы, можно сказать, воспитывались вместе, — Лидия повернулась к девушке. Ее темнокожая подруга взирала на свою хозяйку с неприкрытым страхом. У нее были карие глаза, большие чувственные губы и совершенно плоский нос с крошечными ноздрями. — Ты дорога мне, не как заморская игрушка, а как подруга. Ты спишь в моей комнате, ешь с моего стола и ненавидишь меня. — Я боюсь тебя, — поправила девушка, отворачиваясь. Лидия недовольно вздохнула. Набрав в легкие воздуха, она погрузилась в воду с головой. Если бы у ее подруги хватило бы смелости, Лидия бы никогда не смогла вынырнуть обратно. Или однажды не смогла бы проснуться. Лидия раскрыла рот и пустила большой пузырь воздуха, направив его в верх. Она — живая, она — дышит. Ухватив борта покрепче, Лидия вынырнула и сделала большой глоток воздуха. Определенно, живая. Он положила узкую ладонь под маленькую грудь, чтобы почувствовать, как бьется сердце. — Ты оскорбляешь меня, зовешь меня… этим словом, — выплюнула Лидия. — Но вот мое сердце. Оно бьется. Лидия протянула сложенную ковшиком ладонь к Сильве. Девушка не желала повернуться, и Лидия раскрыла руку. Вода стекала по ее пальцам, падая на ковер, пригибая пышный ворс. Повисла гнетущая тишина. — Ты ненавидишь меня, — снова грустно повторила Лидия. Ее нижняя губа выдалась вперед, как у обиженного ребенка. — Я ТЕБЯ БОЮСЬ, — прошипела Сильва и добавила несколько слов на своем языке. Судя по тону, девушка ее оскорбляла. — Я хочу лечь спать, — Лидия выбралась из ванной.       Она вытерлась простыней, легла и укрылась одеялом, прижав к себе Сильву. Они спали так с тех пор, как Лидии исполнилось девять. Не было никакой подоплеки, что они спали, прижавшись друг к другу кожа к коже. Никогда еще любопытство не просыпалось в них, заставляя исследовать друг друга в известном смысле. Нет, они спали рядом, как невинные дети. Одна — из страха перед своей хозяйкой, другая — следуя своей привычке. Девять лет назад маленькая Лидия, побоявшись шторма, шатавшего корабль из стороны в сторону, попросила маленькую негритянку, которую увозили из родной страны, лечь в ее кровать.