Utinam veniat

Вернувшись домой, Драко запер все камины, окна и — чем черт не шутит, — двери, проверил аппарационный барьер и… запил. В субботу это был медовый эль чтоб уснуть, в воскресенье — огневиски, чтоб подумать, в понедельник — драконья настойка, чтоб не думать, а дальше — вино из отцовских запасов, чтобы со спокойной душой игнорировать волнение магии когда кто-то пытался пробиться в мэнор через выставленные преграды, а ещё потому что остальной алкоголь закончился. Было мерзко, паршиво и очень, очень грустно. В голове заевшей мелодией крутились жестокие слова Гарри: «ты душишь меня своей этой любовью, понимаешь?» Драко понимал. Он и сам задыхался, словно тонул в мутной грязной воде, не зная куда плыть, чтобы вдохнуть, наконец, свежего воздуха. Эта его любовь. Пренебрежение в голосе Гарри. Почему он не верит? Почему он не видит? Картинки из прошлого мелькали ярким, болезненным укором. Вот начало их отношений. Долгий, чувственный секс прямо на ковре у камина в мэноре. Драко лежит на спине, расслабленный, ошалевший от Поттеровской нежности. Брюнет, поднимаясь на локте, тянется к нему за поцелуем, но Драко отворачивается, не желая чувствовать в поцелуе вкус собственной спермы. Вот им год. Праздничный ужин, организованный Поттером: ресторан, свечи, даже дурацкие цветы — тридцать алых роз, будто он девчонка. С усмешкой: — Годовщина? Серьёзно? Поттер, да ты романтик. Вот у Гарри первый неудачный рейд: группа под его руководством врывается в особняк чернокнижников, но не успевает спасти от ритуального жертвоприношения тринадцатилетнюю девчушку. Поттер сидит, спрятав голову в коленях Драко, его плечи дрожат. Блондин понимает, что надо бы утешить любовника, но разве тот и без того не в курсе всех этих банальностей вроде «ты не можешь спасти всех» или «зато они больше никому не навредят»? Кто-кто, а Гарри то должен это понимать. К тому же, есть вещи поважнее: — Поттер, переоденься. На твоих манжетах ее кровь — а кто знает, что за ритуалы они успели провести? Притащил в дом какую-нибудь заразу… Или вот ещё эпизод — замечательная иллюстрация его бесконечного кретинизма. Им три — снова ужин, свечи, цветы. Поттер — до странного робкий и взволнованный: — Ты знаешь, что я влюбился в тебя ещё в школе? — Что? — Я влюбился в тебя ещё в Хогвартсе. На шестом курсе — ты был такой потерянный после ареста Люциуса. Тогда я впервые понял, что ты тоже человек. Мне было так тебя жаль! Наблюдал за тобой, волновался… и сам не заметил, как влюбился. — Я думал, ты меня ненавидишь. — Я тоже думал, что ты меня ненавидишь. Когда ты понял, что твои чувства изменились? — А ты думаешь, они изменились? — Очень смешно. Ну серьёзно, когда? — Скажем так — к моменту пятой годовщины победы я уже не ненавидел тебя. — Ха, я знал, знал, что ты был влюблён в меня уже тогда! Я чувствовал! Драко смеётся вместе с Гарри. Глупый, глупый Поттер. Глупый, глупый Драко. Как можно было быть таким идиотом? Как можно было так талантливо просрать единственное, что теперь имело для него ценность? Он же любил, правда, любил! Как умел, как научили: молча, в глубине души, не позволяя чувствам всплывать на поверхность. Он же с детства знал: откроешься — и тебя затопчут, высмеют, польют грязью, от которой не ототрешься. Так было в мэноре, так было в слизеринских подземельях школы, так было даже в чертовом светлом Министерстве магии те пять лет после войны… и Поттер — этот наивный дурак, налево и направо кричащий о своей великой любви. Драко не воспринимал его всерьёз — он давно усвоил, что чем громче кричишь, тем больше в твоих словах фальши. Мерлин знает, зачем гриффиндорец так в него вцепился — деньги, внешность, какие-то комплексы героя, может быть? Ему нравилось думать, что он позволяет Гарри быть рядом пока не подвернётся что-то получше. Но что могло быть лучше? Поттер красив, богат, знатен, знаменит, принадлежит к древнему роду, пусть и испорчен маггловской кровью. Люциус, вон, чуть с ума не сошёл от счастья, когда узнал об их отношениях, закрыл глаза даже на происхождение и факультет Гарри. Драко позволял ему себя любить, наслаждался этим жгучим вниманием, его пьянящей покорностью, пестовал своё самолюбие, как жемчужинки собирая в памяти моменты, когда он гнал Поттера, а тот раз за разом возвращался. Драко не строил планов, не гадал, не надеялся. Не собирался делать их отношения достоянием общественности, не думал заключать брак. Да, он не считал, что влюблён, но и не думал, что бросит Гарри, когда встретит «любовь своей жизни» — он был уверен, что ещё в войну растерял способность по-настоящему любить, а может, просто никогда этого не умел. Драко не верил, что «они» — это навсегда, но и не допускал мысли, что «они» когда-нибудь закончатся. Мерлин, да ему даже не хватило мозгов осознать что он теряет тогда, год назад! Когда Гарри ушёл — вернее, когда Драко его прогнал, — Малфой был зол, растерян и выбит из колеи. Такое чувство испытываешь, когда с детства известное заклинание вдруг выдаёт новый эффект: вызываешь крохотный огонёк, а из палочки вырывается струя пламени. Почему он не вернулся? Как он посмел уехать? Кто ему разрешил?.. Теперь, оглядываясь назад, Драко с ужасом видел все свои поступки, примерял на себя роль Гарри, глядел на их отношения его глазами. И это было больно, ужасно больно — да будь Драко на его месте, он бы уже давно послал столь мерзкого любовника куда подальше. Да у Гарри было гранитное терпение — или очень сильная любовь. И теперь он был в своём праве: поступками последних двух месяцев Драко наверняка только снова и снова подтверждал Поттеру свою глупость и эгоизм. Алкоголь и тоска заставляли Малфоя желать одного: сидеть в мэноре до Рождества, и чтоб никто не трогал. Но и этого он, видимо, не заслужил. В какой-то момент прямо посреди очередного сеанса самобичевания в гостиную, где Драко в одном белье валялся в кресле у камина, приканчивая очередную бутылку красного полусухого — мерзость редкая, но отец не признавал сладких вин, — вошла гостья. Высокая, одетая в длинную темно-серую мантию, она вдруг напомнила Малфою Смерть, и он уже было собрался выторговать у неё какой-нибудь Дар, способный поворачивать время вспять. Но тут гостья нерешительно приблизилась, откинула с лица волосы и, присев на корточки рядом с его креслом, улыбнулась: — Я вижу, ты не скучаешь тут, да? — Мисс Макмиллан! — Драко даже рассмеялся от разочарования. Что же, повернёт время вспять в другой раз. — Ну, радует, что ты меня узнаешь, — Лиззи легко выпрямилась и, стянув с плеч мантию, бросила ее в соседнее кресло. — Давно пьёшь? Ручер, пожалуйста, приготовь нам с хозяином Драко крепкого чаю, да послаще. А вот это, — она двумя пальцами бросила появившемуся из воздуха домовику пустую бутылку, — выброси, ладно? Домовик согласно кивал в такт ее словами, но, к счастью, помнил, кто является хозяином, так что, дослушав ее речь, вопросительно взглянул на Драко. Тот в ответ лишь махнул рукой: чай так чай, в конце концов, от вина и правда уже вязало во рту. — Как ты вошла? — если его язык и заплетался, то совсем чуть-чуть. — Я уверен, что запечатал мэнор. — И какое счастье, что ты не являешься его владельцем, — ухмыльнулась девушка, опускаясь прямо на пол около столика, на котором появился поднос с чайником и чашками. — В смысле? — он совершенно точно не был настолько пьян, чтобы трансгрессировать куда-то и не заметить. — В смысле, что твой отец приказал Ручеру провести меня в дом, чтобы привести тебя в чувство. — Мой отец?! — О Мерлин, Драко, соображай быстрее. Уже четверг, ты пропал на четыре дня с работы, Блез не может пробиться к тебе домой. Мы, разумеется, связались с твоими родителями, думали, ты отправился на континент. Мистер Малфой проверил охранные чары дома и понял, что ты тут. Вызвал домовика — и вуаля! — И ты вызвалась быть паралм… парламер… провести со мной сеанс психоанаисз… ой, ну ты поняла, — он рассмеялся. — Может, приведёшь ко мне Блеза? Нет, я ничего не имею против тебя, но с ним пить как-то привычнее. — Нет, давай мы поступим по другому. Сейчас ты выпьешь это, — она поставила на столик прозрачный бутылёк, — запьёшь чаем, потом приведёшь себя в божеский вид и, ради всего святого, примешь душ, а потом мы куда-нибудь выйдем. Потом вернёмся, ты ляжешь спать, а утром встанешь и пойдёшь на работу, вымаливать у начальства прощение за все четыре прогула. — Не-а, — Драко лёг на спину в кресле и свесил голову с подлокотника, глядя на девушку снизу вверх. — Что — не-а? — Не буду пить, гулять и идти на работу. Девушка звонко рассмеялась: — Будешь, Драко Малфой. Иначе я отсюда не уйду — у меня на работе, знаешь ли, свободный график. — А кем ты работаешь? — Экспертом по реорганизации маггловских изобретений. — Тебе же всего двадцать пять! И уже эксперт? — Не заговаривай мне зубы, ладно? Пей протрезвляющее уже. — Не-а. Элизабетт тяжело вздохнула, разлила чай по кружкам и, взяв свою, повернулась к Драко всем телом. — Хочешь об этом поговорить? — О чем? Я ни о чем не хочу говорить. Я хочу лечь и умереть, — он, конечно, шутил, но вышло как-то грустно. — Послушай, — она вдруг покраснела — или это так падал свет от камина? — Я не в курсе подробностей вашей с Поттером истории, но в целом Блез меня просветил. Твой бывший в этой истории выглядит полнейшим мудаком, если честно. Тебе станет легче, если мы дружно его поругаем? — В этой истории есть один единственный мудак, и это я. Гарри и так терпел меня достаточно долго. — Ты слишком самокритичен. — Если бы. Не знаю что рассказал тебе Блез, но мы с Гарри были вместе… почти четыре года. И все эти четыре года я вёл себя как осел, а он прощал. Прощал такое, чего я бы никогда не простил. Ну, а потом, видимо, терпение лопнуло. Он сбежал, а я разозлился, испугался. Переспал с Асторией, она забеременела. Мы обручились, разумеется, а она… она потеряла ребёнка. Мне было жаль ее, да и я уже привык. И перестал уже ждать, что он вернётся… Отец, опять же, требовал уже жениться, поэтому, помолвку мы не отменяли. Сейчас понимаю, что жил весь этот год как будто на автопилоте. И вот, когда узнал об их с Грейнджер помолвке, меня словно переключило, я понял, что это все бред, что люблю его — и всегда любил. А остальное ты знаешь из газет. — Он… не хочет быть вместе? — Он, — Драко усмехнулся, — хочет быть вместе с кем-то, кто выглядит как я, но не я. Иногда мне кажется, что он выдумал себе идеальный образ любовника, в который я каким-то чудом вписался внешне, а вот характер не подошёл. — А ты уверен, что сам видишь его целиком? — Откуда мне знать? Знаю только, что все бы отдал, чтобы вернуться в прошлое и все исправить. Элизабетт отставила свою чашку и, приблизившись к его креслу, положила голову на подлокотник так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Количество выпитого спиртного делало ее в глазах Драко слегка размытой. — Мне ужасно жаль, Драко. — Мне тоже, — он слабо улыбнулся. — Я это, разумеется, переживу. Просто не знаю что теперь делать. Он сказал на крестинах, что я душу его своей любовью. — Может быть, тут стоит… ничего не делать? Ну, ты понимаешь… лучший способ доказать ему, что ты его любишь — дать ему быть счастливым так, как он этого хочет. — Но это значит потерять даже шанс на то, чтобы быть с ним. Лиззи улыбнулась ему так щемяще-грустно, что он отвернулся и зажмурился. Девушка коснулась его переносицы кончиком пальца. — Мне очень жаль, — повторила она. Драко обернулся, чтобы ответить, но ее лицо вдруг оказалось очень близко. Он почувствовал дыхание Элизабетт на своих губах и с присвистом втянул воздух, и тут она чуть наклонилась и поцеловала его, закрывая глаза. Это оказалось так неожиданно, что Драко, сам не осознавая, ответил на поцелуй, зарылся пальцами в мягкие локоны. Поцелуй вышел нежным, осторожным, и это было так приятно, словно исцеляюще, и на мгновение парень даже подумал, что может быть вот оно, лекарство, может, ему и не нужна эта вся глупая борьба с прошлыми ошибками, может это не имеет ценности, а все, что имеет, сейчас здесь, в его руках — густые волосы, зеленые с ореховыми крапинками глаза, дрожащие от волнения ресницы. Элизабетт красивая, чистокровная, с ней легко, он вполне мог бы прожить так жизнь — не повторяя, разумеется, прошлых ошибок. Он мог бы жениться на ней. Спать с ней, носить ей кофе в постель по утрам, дарить цветы и милые безделушки. Он мог бы похоронить своё прошлое, поменять работу, разорвать старые связи. Мог бы подарить ей ребёнка, встретить с ней старость где-нибудь в Греции… тихая, мирная жизнь, в которой нет места боли, режущей его грудную клетку изнутри, когда он думает о Поттере. «Ты делаешь мне больно, Драко». — Нет! — Драко отпрянул назад так резко, что едва не упал на пол. — Нет, прости, я не могу. Извини, Элизабетт, я бы и рад, но… — Тише, — она улыбнулась, убирая за ухо прядь волос. — Я просто подумала, что это могло бы тебе помочь. Не… не волнуйся насчёт этого, ладно? Я имею в виду, все нормально. Она и впрямь не выглядела смущенной или расстроенной. Драко вдруг впервые за весь вечер почувствовал свою наготу, захотелось прикрыться, но призывать ради этого плед казалось глупым. Лиззи тоже, видимо, стало неуютно — она отодвинулась и пересела в своё кресло, сдвинув в сторону мантию. — Я предлагаю все же придерживаться плана — душещипательная беседа позади, теперь зелье, душ и прогулка. Она откупорила пузырёк и протянула его Драко. Тот хотел было поспорить, но вдруг понял, что и так уже почти протрезвел, а от опьянения осталось только ноющее ощущение незавершенности, так что он решил послушаться и залпом выпил горькое зелье. Поморщившись, парень откинулся на спинку кресла, чувствуя, как состояние быстро приходит в норму. Боже, ну и запах. Как Лиззи не вырвало? Спустя двадцать минут, когда зелье полностью уничтожило результат его многодневных трудов, Драко пошёл в душ. В ванной комнате, стоя напротив огромного зеркала, он с укором изучал своё отражение — слава богу, в мэноре ни одно зеркало не посмеет прокомментировать его вид, — и думал об их с Элизабетт разговоре. Вероятнее всего, девушка была права. Любить, говорят в дурацких книжках, это значит желать предмету своей любви счастья независимо от того, сделает ли это счастливым тебя. Может быть, его удел — жить и радоваться за Гарри, который, разумеется, скоро женится на Грейнджер, наделает с ней наследников, поднимется по карьерной лестнице…, а он, Драко, будет учиться вылавливать знакомое имя из газет и улыбаться всякий раз, как Поттеру удаётся очередное свершение. Что-то вроде закона всемирной справедливости: хорошие, добрые герои должны жить долго и счастливо, а плохие, злые бывшие пожиратели — купаться в своём бессилии без права что-либо изменить. Впрочем, это все похмелье. Возможно, завтра утром он проснётся, и мир перестанет быть таким непроглядно-серым? А даже если и нет, ему не хотелось сейчас думать об этом. Он тряхнул головой, притупленной волной боли сметая тоскливые мысли, и встал под душ.