Varulven

***

Такое иногда случалось. Уилл давно привык к тому, что студенты пропускали, пропускают и будут пропускать пары. В этом было что-то непреложно-аксиомное, как в теореме Пифагора или силлогизме Аристотеля. В конце концов, нынешний мистер Грэм и сам когда-то был подростком, а после — студентом, и, следовало признать, не самым прилежным. Вся прелюдия его размышлений имела под собой лишь одну цель: доказать самому себе, что пропускать учебу — это в какой-то степени норма. И если Эбигейл не пришла на занятия — это тоже норма, даже если неприятно сосет под ложечкой. Ведь Хоббс, именно она, не пропускала ни единого раза. До этого момента. «Все когда-то случается впервые», — лениво подсказал разум, но Уилл лишь отмахнулся от этой мысли. Нечто внутри — сердце ли, душа, или шестое чувство — наперебой говорило, шептало, твердило: здесь что-то не так. А в свете отчаянно странной ночи Уилл был готов поверить чему угодно. Лекцию он все же начал нарочито медленно. Надеялся, что девушка лишь припозднится. Тщетно. — Итак, сегодня мы обратимся к одному из древнейших образов мифологии, — Уилл едва заметно улыбнулся студентам и, поправив очки, коснулся подушечками пальцев гладкой грифельной доски рядом со схематичным изображением гарцующей лошади, — Найтмар. Она же норвежская Mareritt, античная Деметра Эриния, древнегреческая жрица ночи Ламия, славянская Мара и всем нам известная Night Mare. Ночная кобылица. Разные имена — одна суть. Тьма. Смерть. И, как ни странно, любовь. Кельты верили, что лошадь является проводником между мирами и переносит душу спящего, а древние греки считали, что того, кому вороная кобыла встретится на перекрестке дорог, ожидает величайшая любовь. Или же немедленная гибель. Коротко кашлянув, он сделал несколько пометок мелом: «смерть», «любовь», «мифы», «кобыла». — Конь считался священным животным во многих культурах, его почитали, ему поклонялись, его обожествляли. Лошадей наделяли чудотворными способностями: белым жеребцам приписывали целебные, защитные свойства. Их приводили к роженицам для легкого разрешения от бремени и оберега новорожденного, в то время как черная кобылица представляла собой угрозу и несла младенцам погибель. Это хороший пример «оборотничества» образа, когда тот имеет две ипостаси. Добро и зло, заключенное в одну оболочку, способное как помочь, так и погубить. Божественная двойственность. — Уилл слабо улыбнулся. — Однако скандинавы были с этим не согласны. Вороная кобыла для них была олицетворением Хель, богини смерти и хозяйки легендарной Дикой Охоты. Ее символы — и ночная, и солнечная лошади — одинаково несли смерть. Белый цвет шкуры омрачен, теперь это — цвет погребального савана, полной луны, костей. Древние же славяне, заимствовавшие этот образ, почитали найтмара как Морану-Морену, божество смерти. Ее чучело сжигали, чтобы призвать долгожданную весну. Жизнь. Эбигейл не пришла. Напрасно Уилл бросал взгляды на внимательно слушавших студентов. Мисс Хоббс, к сожалению, среди них так и не появилась. Он вернулся к теме своей лекции, не забывая попутно добавлять на доску новые ассоциативные «буйки», зарождая в головах своих учеников непрерывную взаимосвязь, которая при должном старании, усердии и, самое главное, желании прочно закрепится в сознании, переродится из знания в понимание. Аудитория заметно оживилась ближе к завершению пары, когда настала пора объявить домашнее задание. Здесь Уилл старался быть изобретательным, и студенты это знали. — Что ж, — Уилл повысил голос лишь на полтона, но гомон моментально стих, — касаемо вашего задания. Я хочу предложить вам нарисовать найтмара. — Нарисовать? — Именно, — кивнул Грэм, улыбнувшись. — Подготовьте к понедельнику свои рисунки, и мы проведем небольшой анализ. — Какие требования к оформлению? — один из студентов, напоминающий своим внешним видом заядлого хипстера, поднял руку. — Никаких. — Уилл пожал плечами. — Только не нанесите вреда общественному имуществу. — Техника? — Какая угодно. Пастель, тушь, аля-прим. Если у кого-то из вас во время рисования возникнут мысли, ассоциации, ощущения, запишите их на обратной стороне листа. Кто знает, быть может, через вас с нами заговорит древняя богиня? — с наигранной задумчивостью предположил Грэм и добавил: — На сегодня наша лекция окончена. Ученики стали собираться, попутно что-то обсуждая; Уилл принялся стирать меловые подписи, пока в центре доски не осталась лишь кобылица. Как только стих шум, мысли Уилла вновь вернулись к Хоббс. Он все еще чувствовал беспокойство и ответственность. Эбигейл отправила ему сообщение, как он и просил. «Я дома». И все. Больше она не звонила ему и не писала. Уилл не придал этому значения в выходные: он все еще скверно себя чувствовал и совершенно не имел сил работать или заниматься, поэтому малодушно понадеялся на то, что девушка эти выходные тоже провела отдыхая или развлекаясь. Не стоило поднимать панику раньше времени — это он знал точно. Но беспокойство унять никак не мог. Ведь на звонки Эбигейл не отвечала. — Мистер Грэм? — кто-то коснулся его плеча, и Уилл непроизвольно вздрогнул, неловко шевельнув ладонью и стерев часть лошадиного крупа. — Эб… — Он быстро обернулся: прямо перед ним, потупившись, стояла Джеймс. Ох, он надеялся, что сумел скрыть свое разочарование. Выглядела девушка неважно. Бледная, с темными тенями, пролегшими под глазами. Ее веки припухли, губы дрожали. Кажется, она плакала. Но Уилла, к его стыду, беспокоило отнюдь не это. Первая его мысль была: «Что-то случилось с Эбби». Девушки учились на разных курсах, но тем не менее дружили. Элизабет была единственным человеком, которого Уилл в принципе видел рядом с Хоббс. — Я могу вам чем-то помочь? — мягко спросил он. Девушку явно что-то беспокоило. Может быть, она что-то знала? Уилл никогда не видел Эбигейл заплаканной, но если она все-таки что-то скрывала, если кто-то ей угрожал, то кто мог знать об этом больше, чем ее закадычная подружка? Которая сейчас отчего-то молчала. — Я хотела поговорить с вами, мистер Грэм. — Разумеется, — кивнул он. — Что-то случилось? У них было минут пять-семь, прежде чем следующая группа войдет в аудиторию. Девушка прищурилась и вдруг выпалила: — Вы случились? — Прошу прощения? — О, вам следует. Все это из-за вас! — гневно произнесла студентка. — Вы во всем виноваты! — Чт… — Если бы не вы, все было бы в порядке! Уилл, совершенно опешив, смотрел на нее. Он понятия не имел, о чем она говорит. Что он мог ей сделать? Они же почти не разговаривали. Да он имя-то ее запомнил только из-за Эбигейл. — Если это как-то связано с Эб… — К черту Эбигейл! — взвизгнула Элизабет. Ее плечи дрожали, и казалось, она вот-вот разрыдается. — Эбигейл, Эбигейл, Эбигейл — везде она!.. Почему вы ничего не замечаете?! Она наверняка вернулась к своему чокнутому папаше. — Что я, по-вашему, должен был заметить, мисс Джеймс? — голос Уилла был предельно спокоен. У девочки явно началась истерика, и он не имел ни малейшего понятия, чем мог ее спровоцировать. — Вы действительно ничего не видите, — тоскливо произнесла она, — неудивительно, что мисс Блум вас отвергла. Отлично, значит, теперь здесь и об этом судачат. — Боюсь, вас это не касается, мисс Джеймс. — Об этом все знают. Люди видят больше, чем вам кажется. Только вы ничего не замечаете. Она резко приподнялась на цыпочки и потянулась к нему, едва успев мазнуть губами по его подбородку: быстро ухватив за плечи, Уилл отстранил ее от себя, чувствуя странную смесь брезгливости и жалости. От девушки пахло перегаром, она явно была не в себе. Не хватало еще пересудов о том, что он встречается со студенткой. Аланы Блум этому колледжу было вполне достаточно. — Вы себя не контролируете, мисс Джеймс. Вам лучше уйти. Ступайте домой и отдохните. — Вы меня отвергаете? — Вы пьяны. Идите домой, — стараясь говорить максимально корректно, добавил он. Девушка явно не понимала, что ставит в неудобное положение и его, и себя. Он привычно ожидал слез, истерики, криков, однако ничего из этого не последовало. Джеймс застыла, крепко сжав губы, а потом криво улыбнулась. Уголки рта дрожали, но глаза оставались сухими. Не дожидаясь, пока ее снова оттолкнут, она отшатнулась сама. — Теперь этот груз не будет тяготить меня, — прошептала едва ли не с благоговением и со смазанной, ошалелой от смелости улыбкой добавила: — Пусть тяготит вас. — Не думаю, что будет, — устало заметил Грэм, однако аудитория уже была пуста и готовилась принять новую порцию студентов. Абстрагировавшись от произошедшего, Уилл вновь повернулся к доске, принявшись дорисовывать своего найтмара. Ему оставалось лишь надеяться, что на этом все и закончится. Он не хотел нырять в чужой вихрь чувств. Не сейчас. Он настолько погрузился в свои мысли, что не почувствовал чужого взгляда. А за ним наблюдали. Пристально наблюдали.