Varulven

Она не знает, почему согласилась, не знает, почему доверилась этому странному мужчине, так и не назвавшему своего имени. Главное, что сейчас она чувствует себя в надежных руках и оттого ее накрывает спокойствие. Мужчины без имен — прекрасное средство для избавления разбитого сердца от тоски. Бетт смотрит на него украдкой, ловит и запоминает черты его лица, его прямой внимательный взгляд. Ей хочется коснуться крепкой ладони, уверенно удерживающей руль, своими пальцами, хочется дотронуться до кожи и убедиться, что — настоящее. Что весь он — настоящий. Но одновременно с желанием возникает страх: она боится сделать что-то неправильно, боится оттолкнуть своей несдержанной нежностью. Едва ли не впервые за все это время Бетт не уверена в своей красоте, она хочет нравиться, но неожиданно для самой себя не знает как. Жалеет, что не накрасила губы, а потом думает, что вся ее помада — слишком вульгарная. Здесь, рядом с этим человеком, хочется не казаться взрослой, а быть ею. Если бы только она, как советовала мама, надела утром платье, а не старый свитер, если бы вместо лавандового мыла использовала вишневое… Интересно, ему нравится вишня? Она может так живо представить, как он обхватывает черенок кончиками пальцев, как подносит спелую ягоду к губам. Сдавливает упругую кожицу зубами, а после — проглатывает, не жуя. В этом есть что-то хищное, сильное, опасное, и Бетт чувствует, как у нее горят шея и плечи. Она возбуждена, она волнуется. А еще она ощущает, как колкое злорадство распускается внутри живота. Если только Уилл узнает, какую благосклонность обрела та, кого он отверг… Впрочем, ей теперь на него плевать. Они едут по ночному шоссе, встречая редкие попутные машины; по обе стороны от них расходится лес, но он отнюдь не кажется зловещим. Скорее таинственным, загадочным, хранящим, а быть может, только готовящимся принять в свои недра секрет. Бетт думает, что готова подарить ему свой, и вновь смотрит на мужчину, на его тонкий, выразительный профиль, на сомкнутые губы. Он странный и слушает такую странную музыку: много скрипок и клавишных. Боже, кому сейчас такое нравится? Сколько ему лет? Она меняет радиостанцию по своему усмотрению, и салон моментально наполняется пульсирующими, изломанными звуками дабстепа. Незнакомец не возражает, и Бетт кивает головой в такт, откидываясь на спинку сиденья. Ей хочется, чтобы автомобиль, напоминающий грациозного зверя, сорвался с места и скрылся во тьме, ей хочется почувствовать скорость и лихорадку собственного сердца под ребрами. Водитель будто угадывает ее желание, послушно ускоряет движение, вдавливая педаль газа в пол, и Бетт кажется, будто по ее венам мечется электрический ток. Сколько уже? Сто? Сто двадцать в час? Какая разница, ведь наверняка он скоро остановится… И Бетт оказывается права. Машина покорно замирает у обочины, окутанной тьмой и серебристым мерцанием крохотных точек на небе. Мужчина покидает автомобиль первым. Подходит к ее двери, открывает, позволяя Бетт выйти, и она чувствует, как по позвоночнику прокатывается дрожь и подкашиваются от волнения коленки. Ей хочется сказать что-то красивое, что-то подходящее моменту, но с губ срывается лишь глупое: — Я никому не скажу. Она мотает головой и вцепляется пальцами в рукав своего свитера с нелепым оленем, но прежде, чем успевает осознать свою глупость, ее губы накрывают чужие. Сухие и теплые. Он целует так легко, настойчиво, но не грубо, что Бетт кажется, будто земля под ногами медленно тает. Перед глазами пролетает весь сомнительный опыт — ведь ей так нравится сравнивать, — никто никогда ее так не целовал. Только что-то мешает радости затмить сознание окончательно. Женское сердце послушно отвечает: целуют вовсе не ее, глупенькую, а сквозь нее — кого-то, но она смиряет свою гордость. Пусть он представляет кого угодно, ей все равно. Уже все равно. Даже неважно, где это случится. На капоте, на асфальте, на земле или стесывая спину о дерево? Бетт плевать, она просто хочет большего и тянется к нему, но мужчина отстраняется. Так же настойчиво, как целовал ее. — Хорошая девочка, — он мягко хвалит, и Бетт чувствует, что неудержимо краснеет. Щеки становятся горячими, подумать только, от такой малости!.. Он берет ее за руку и подводит к бордюру, за которым начинается окутанный ночью бесконечный лес, а она думает только о том, что недостаточно опытна и недостаточно невинна. Ее мысли — хаос реакций, она боится, она хочет, она… — Здесь две тропы, — он все еще держит ее за руку, — выбирай. Ты пойдешь по одной, а я — по другой. Игра? Какой он забавный… — В конце они пересекутся и мы встретимся? — Бетт доверчиво прижимается виском к его плечу, а после — заглядывает в глаза. И видит там… — Встретимся. Это я могу тебе обещать.

***

— Что это? — Уилл с любопытством наблюдал, как Ганнибал ставит перед ним исходящее паром мясо. Винно-алый цвет скатерти, золотые узоры на шелковых салфетках, столовый набор, качеству которого мог бы позавидовать элитный ресторан, — все это медленно, но уверенно переставало казаться «слишком». Мягкий аромат щекотал ноздри; в желудке приятно заныло, а после — заскребло чувство легкого голода. Сложно было представить, сколько на это затрачивалось времени, не говоря уже об усилиях. Любопытно, окупалось ли это? И если окупалось, то чем именно? Восторгом в глазах гостя? Признанием гения? Уилл не мог сказать, что знает своего психотерапевта хоть сколько-нибудь хорошо, однако считал, что это было бы… в его духе. Дом, гостиная — все служило отражением внутреннего мира, слишком богатого, слишком… давящего, даже удушающего и ни капли не стесняющегося собственного превосходства. Нечто подобное Уилл чувствовал очень давно, когда волей случая впервые посетил собор Святого Стефана в Австрии. То же почти физическое ощущение тяжести, та же почти парализующая, выбивающая дыхание из легких красота. Ощущение собственной малости и незначительности в тени безгранично Великого. Того, что восторгает и унижает одновременно. — Миланское ризотто и оссобуко с соком naranja amarga, горького апельсина. Слышал что-нибудь об этом блюде? — Легко поправив ревелюровый пион и, кажется, полностью удовлетворившись внешним видом сервировки, Ганнибал сел напротив гостя, во главе стола. — Знаю только, что оно приготовлено из телятины, — признался Уилл, поправив очки, и склонил голову, полагая, что услышит уточняющие пояснения. Он не ошибся. — Ты прав. Оссобуко родом из Италии. В буквальном переводе «полая кость», что вполне соответствует истине. Основной ингредиент — рубленая телячья голень, подана с тушеными овощами, в качестве приправы используется гремолата. Традиционно считается блюдом Милана, однако в Тоскане делают оссобуко по-тоскански. Разница лишь в мясе. Тосканцы убеждены в превосходстве местной телятины. — Ганнибал слегка улыбнулся. — На родине его называют «достойным королей». Попробуй, — мягко попросил он, — мне любопытно твое мнение. Уилл вновь ощутил на себе этот пристальный взгляд. Совсем как той ночью, у него в доме. Внимательный. Фиксирующий. Нож коснулся придержанного зубьями вилки края мяса, впиваясь острием в мягкие волокна. На крошечном надрезе моментально проступил сок, слегка замаравший кончик столового прибора. Он отрезал небольшой кусочек с почти показной медлительностью, наслаждаясь чувством легкого предвкушения самой трапезы. Чревоугодие никогда не было одним из его пороков, и в большинстве своем пища оставляла его равнодушным. Уилл ни за что не стал бы тратить два или три часа времени ради того, чтобы побаловать себя какой-то особенно изысканной снедью, и довольно успешно обходился едой на заказ. Корейская, японская — без разницы. Лишь бы быстрое, сравнительно полезное, а главное, сытное. Сейчас контраст оказался даже забавным. Неудивительно, что, внепланово посетив его дом, доктор ограничился чашкой кофе, не польстившись на вчерашнюю фунчозу… Мягкое, чуть влажное тепло обдало губы, прежде чем лечь на мякоть языка. Не удержавшись, Уилл на мгновенье прикрыл веки, стремясь отдаться во власть вкуса и избежать внимательного сверх всякой меры взгляда хозяина дома. На секунду показалось, что вкусовые рецепторы зашлись в шквале ощущений и прервали сигнальную петлю. Вкус был потрясающим. Телятина, самую малость терпкая от розмарина и тимьяна, буквально таяла во рту. Сок цитрусового отнюдь не горчил, напротив, придавал блюду свежую нотку, что-то летнее, мягкое, солнечное. Открыв глаза, Грэм коснулся хрустальной ножки бокала и сделал крохотный глоток красного вина. Не перебить, но дополнить. Ганнибал, кажется, задержал дыхание. В полумраке его зрачки расширились, заполнив собой радужку, и глаза казались почти черными. В них отражалось пламя свечей и камина, обрамляя черное золотом огня. На мгновение какая-то мысль, какое-то воспоминание проскользнуло в голове, но, не дав себя поймать, проворно нырнуло вглубь сознания, словно маленькая юркая рыбка. — Это восхитительно, — наконец произнес Уилл без напускной лести. — Не думаю, что когда-нибудь пробовал что-то подобное… — Сразу лишу тебя ненужных сомнений: подобное ты не пробовал никогда, — мягко заметил Ганнибал, склонив голову набок. Вот уж кому не суждена смерть от скромности. — Узнал что-нибудь из ингредиентов? — Кажется, да, — кивнул Уилл. — Приправы. И вино. Сухое, белое, не ошибусь, если назову «Совиньон-Блан»? Оно использовалось для тушения? — Верно, — доктор Лектер выглядел приятно удивленным его догадкой и, кивнув, принялся разрезать свою порцию. — Поделишься секретом? — Грэм понизил голос до интимного полушепота. — Чье же мясо я только что съел? Тосканское или миланское? Нож Ганнибала продолжал двигаться, беззвучно касаясь фарфоровой поверхности тарелки. Спустя несколько мгновений он поднял смеющийся взгляд. В сочетании с совершенно невозмутимым лицом это производило необычное впечатление. — Боюсь, ни то, ни другое. Это телятина местного разведения. Молодая, немного жилистая, но чрезвычайно хорошего качества. — Неужели… Ты все это приготовил сам? В одиночку? — Думаю, ты уже догадался, что кулинария — мое хобби, — подтвердил доктор Лектер с легкой полуулыбкой и сам попробовал мясо. — Рад был услышать от тебя подтверждение, что не бесталанное. — Ты и так это знал, — приподняв брови, заметил Грэм. — Знал, — не стал отнекиваться Ганнибал и, изящно подхватив бокал, с наслаждением вдохнул аромат вина. — Но получать подтверждения такого рода всегда приятно. Можешь считать это моим небольшим попустительством своему эго. Он сделал глоток, и взгляд Уилла невольно скользнул к горлу, видневшемуся из-под воротника-стойки. В докторе Лектере было что-то гипнотическое. Сидел ли он застывшим, неподвижным изваянием, или же ступал, говорил, переводил взгляд — всем своим видом он будто погружал в некий транс. Издержки профессии? — И часто твое эго получает подобные потворства? — поинтересовался Уилл, стремясь заполнить пустой беседой куда большую пустоту безмолвия. — Ровно столько, сколько требует мой психологический комфорт. Уголок губ Уилла слабо дернулся, рисуя на лице кривую улыбку. — Стремишься все контролировать? — Не стремлюсь. — Ганнибал внимательно посмотрел на гостя, и тому стало слегка жутко от непроницаемости этого взгляда. — Я контролирую. А вот тебя, кажется, что-то беспокоит. Уилл почувствовал напряжение. — Это начало сеанса? — с сарказмом поинтересовался он. — Отнюдь. Лишь дружеское беспокойство. Если я могу помочь, то сделаю это. Но навязывать свою помощь не стану. Я уже говорил об этом и не намерен менять своего решения. Ты можешь доверять мне, Уилл. — Ты так уверен, что это необходимо? — Я знаю это. Моя профессия — знать о людях больше, чем они знают о себе, заглядывать в бездны их душ, куда они сами глядеть не в состоянии. А после учить смотреть их. Читать себя. — И что же, бездна ответила? — Да, — не реагируя на провокацию, ответил Ганнибал. — Однажды. Это было очень давно, — он едва улыбнулся, — во времена моей юности. Уилл взглянул на него с любопытством, но пауза затягивалась, а продолжение не следовало. Ему стало интересно: слушать откровения других всегда проще, чем откровенничать самому. Однако Уиллу понадобилась пара минут, чтобы осознать, чего ждет доктор. — Расскажешь мне? — попросил он, поймав ответную улыбку. — Я рад, что вызвал в тебе любопытство. И с удовольствием расскажу после того, как ты сделаешь для меня то же самое, Уилл. Quid pro quo. Услуга за услугу, переживание за переживание, воспоминание за воспоминание. Грэм хмыкнул. — У тебя необычные понятия о дружбе. — Мы сами устанавливаем рамки обычного, Уилл. Уилл в ответ пожал плечами. — Хорошо. Что тебя интересует? Я принимаю таблетки, если ты хотел спросить об этом. — Ты нервничаешь, — спокойно заметил Ганнибал. — Что случилось? Уилл задумался. Ганнибал знал об Эбигейл и о том, что Уилла с ней связывало. Возможно, поделиться своими переживаниями с ним — самый правильный вариант. — Эбигейл. Она в последнее время была сама не своя и вчера пропустила занятия... — он немного помолчал, — мне кажется, с ней что-то случилось. Или случится. Она была чем-то встревожена или напугана. — …Однако не сочла нужным поделиться своими тревогами с тобой. Уилл кивнул. Глупо было отрицать это. — И тебя это беспокоит. Потому что ты считаешь, что имеешь право знать, не так ли? Что, заставляя тебя переживать и ничего не рассказывая, она причиняет вред не только себе, но и тебе? Он снова кивнул. В голосе Ганнибала не было презрения или насмешки. Он просто констатировал факты, не давая им оценки, за что Уилл был ему благодарен. — Когда что-то привычное нам меняется, мы часто бывает к этому не готовы. — Ганнибал слабо улыбнулся. — Разум чувствует себя обманутым. Иллюзия реальности и мнимой стабильности обвела его вокруг пальца. Эбигейл имеет полное право отсутствовать, не появляться в поле твоего зрения и зоне твоего влияния. Правильно это или нет — уже другой вопрос, однако тебе необходимо отделить действительность от своих о ней представлений, Уилл. Тогда все станет на свои места. Но главное — принять тот факт, что беспокоиться о других людях совершенно нормально, даже без значимого повода. Определи для себя срок, который ты согласен жить с этим беспокойством, и если время перейдет границы, которые ты установил, обусловь проблему и ее решение. Грэм задумался, пробуя ризотто. Не то чтобы Ганнибал сказал что-то такое, о чем Уилл не смог бы догадаться самостоятельно, однако после его слов стало легче. Он подождет немного. Эбигейл — молодая девушка, возможно, ей неприятно его настойчивое внимание, да и к тому же она, как и все, имеет право на личную жизнь. Имеет право на свои секреты. Он постарается пресечь беспокойство. Два дня. Такой он даст себе срок. — Теперь твой черед, — напомнил он. — И впрямь. Взгляд доктора Лектера на мгновение стал отсутствующим. Словно он заглянул глубоко в свое прошлое. — Кем был твой пациент? Мужчина или женщина? — поинтересовался Уилл, склонив в ожидании голову. — Ни то, ни другое, — тут же отозвался Ганнибал. Его губы неопределенно дрогнули, прежде чем он продолжил. — Это был ребенок. С лица Уилла мгновенно исчезла улыбка. — Я проходил практику в госпитале, куда его привезли. Тяжело больной мальчик двенадцати лет. — Доктор Лектер огладил ножку бокала подушечкой пальца; в этом движении было что-то щемяще траурное. — Синдром Дауна, — пояснил он, — усугубленный пороком сердца. Состояние его было тяжелое: обморожение верхних и нижних конечностей. Левую кисть пришлось ампутировать. Уилл нервно сглотнул. На лице Ганнибала не дрогнул ни один мускул, его голос не менялся, и невозможно было определить его отношение к тому, о чем он рассказывает. От этого становилось жутко. — Его нашли в лесополосе. Он провел почти сутки, сидя в снегу напротив трупа своей матери. — Господи, — невольно выдохнул Грэм, поморщившись. Доктор Лектер внимательно взглянул на него и продолжил: — Ее убили на глазах ребенка. Растерзала волчья стая. Не буду вдаваться в подробности — они в высшей степени неприятны. Видимо, мать успела подсадить его на дерево, но забраться сама не смогла. Увиденное повредило рассудок мальчика, и без того расшатанный болезнью. Он лишился способности говорить, ни с кем не шел на контакт. Писать не мог, но рисовать ему нравилось. День за днем, страница за страницей он рисовал волков. Полиция так и не смогла понять, что женщина с маленьким ребенком делали в таком месте. Мне довелось ухаживать за этим ребенком. В его глазах я увидел все и одновременно — ничто. Бездну, в которую не стоит всматриваться. Уилл облизнул совершенно сухие губы, сбрасывая наваждение. — Что с ним случилось после? — С мальчиком? Он вскоре умер от осложнений. Меня к тому моменту перевели. Пожалуй, я и без того ответил на твой вопрос. — Вполне, — тихо отозвался Уилл. — Жалеешь, что спросил? — Это имеет значение? — Сожаление или вопрос? — Неважно. — Грэм передернул плечами, хмуро взглянув в сторону часов. Ганнибал, почувствовав настроение гостя, плавно перевел тему разговора в иное русло. Он много и увлекательно рассказывал об Италии и винах, Уилл слушал с искренним интересом, однако отделаться от пробежавшего по спине холодка все равно не мог.

***

Он туже затянул шарф, уже стоя на пороге прихожей. — Спасибо за сегодняшний вечер. — Спасибо за вино, — едва заметно улыбнулся в ответ Ганнибал. — У тебя хороший вкус. — Скорее богатая интуиция, — хмыкнул Уилл. — Спокойной ночи, доктор Лектер. — Спокойной ночи. Дверь легко отворилась, впустив прохладный, колючий ветер. Грэм уже переступил порог, когда вдруг, будто вспомнив что-то, обернулся. Ганнибал стоял у приоткрытой двери. — Волков поймали? — Нет, — глаза доктора Лектера странно сверкнули, — охотники так и не смогли обнаружить их. Уилл едва нашел в себе силы кивнуть и после спешно направился прочь. Стянув с руки перчатку, он коснулся лба. В затылке вновь начинала пульсировать боль. Нужно как можно скорее добраться домой. Он торопливо зашагал вперед, приминая подошвой слабый, сразу же тающий снег и размякшую, влажную землю. Трель мобильного телефона в вечерней тишине показалась оглушительной. Грэм, почти не глядя, нажал на прием вызова. — Я сейчас не могу гово… — Уилл, это Алана Блум. Кажется, случилось что-то очень плохое. Его коллега старалась держать себя в руках, но дрожащий голос выдавал ее с головой. — Что? О чем ты? — Твоя студентка. Элизабет Джеймс. Уилл остановился. Тишина давила на виски. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Алана продолжила. — Ко мне приходили из полиции. Мне очень жаль, Уилл. Элизабет мертва. Полицейские искали тебя. Думаю, они захотят поговорить с тобой, и я просто… просто хотела, чтобы ты знал. Она замолчала, видимо, ожидая от него реакции, но Уилл молчал тоже. — Ясно. Спасибо, что побеспокоилась, — коротко ответил он наконец и завершил разговор. Ему. Нужно. Домой.