Надежда Лаптаргии

Зима подходила к концу. В этих краях было всё по-другому. Чувство тревоги не уходило. Лукас так и не узнал причину столь внезапного отъезда. Не пропадало ощущение, что Шир попросту сбежал и возвращаться назад не собирался. От чего или от кого? Проигрался в карты? Только это приходило на ум омеге. Они даже с Жоржем пошептались на эту тему, и тот тоже придерживался этой версии, ведь недаром Шир ходил дерганым столь долгое время. Лукас часто засматривался в окно, очень хотелось выйти за забор к морю… Где-то там погиб его Коул. Он опять стал приходить к нему во снах. Молча смотрел на Лукаса. И от этого внимательного взгляда, неулыбчивого лица, с таким суровым выражением, не похожего на всегда ласкового, нежного Коула, становилось страшно. Лукас пытался что-то объяснить ему во сне, оправдаться, что он не виноват, ведь много разных обстоятельств, но самое главное это — Дэнни, ради него стоило и не такое вытерпеть, не одно унижение. Пойми, обращался он к любимому, я остался совсем один, я не вижу выхода, что я могу… я даже умереть не могу, на кого я оставлю сына? Но под суровым взглядом Коула замолкал. Во сне Лукас закрывал пылающее от стыда лицо руками и плакал, а когда открывал их, то больше не было ни Коула, ни слез, а только звенящая черная тоска. Эта тоска не отпускала его ни на минуту. Теперь, когда он отсасывал Ширу, он будто продолжал этот мысленный диалог со своим альфой. И заглатывая сперму, также закрывал глаза, пряча тоску и стыд. Как-то Шир сказал ему: — Какая же ты сучка всё-таки! Думаешь, я не заметил, как ты глазки Джиду строил? Чего от него хочешь? Лукас пожал плечами. — Хочу, чтобы Дэнни разрешали выходить гулять. Мы уже пару месяцев взаперти, ребенок не выдержит скоро. Ему хоть немного свободы надо… так ведь и загнуться от тоски можно! — Ишь ты, как заговорил… от тоски… Хватит, дома ему свободы предостаточно было, совсем от рук отбился выблядок. — Не называй его так! — А то что? Что ты мне сделаешь, шлюшка? Ноги не расставишь? Так скоро сам просить хуя в жопу будешь, — Шир от души расхохотался своей шутке, — когда течка, вспомни, сроки поджимают уже… так что будь поласковее. — Мне… мне нельзя больше, — чуть заминаясь, произнес омега, — ты ведь разорвал мне всё в прошлый раз, сам ведь знаешь, что нельзя. — А мы осторожно! — Мы? — Ты ведь хочешь, чтобы Дэнни разрешили выходить за забор? Здесь места очень красивые, хоть и пустынные. Море опять же… Жаль, если мальчонка загнется от скуки. Здесь весна ранняя, а лето жаркое. Мы ведь с Джидом всё равно своё возьмем, ты же понимаешь? Только вот брат у меня малость того… ему хочется, чтобы ты сам, по желанию, добровольно так сказать. Он же не знает, что ты та еще сучка, — Шир опять рассмеялся. — Дэнни, — твердо сказал Лукас. — Джид ему часы решил подарить и чётко определить время прогулки. Нечего ему весь день по берегу болтаться. Так, когда течка у тебя? — Через месяц. — Вот и славненько… а пока жопой не крути перед братом… не будем его разочаровывать, да? Коул стоял за спиной Шира и холодно смотрел. Омега тряхнул головой, прогоняя видение. Ты мертв, а наш сын жив и ему надо выжить, его пусть и ограниченная свобода — шаг к побегу. Поэтому Лукас поднял голову и кивнул. Весна и правда пришла внезапно. В одно утро они проснулись, а в воздухе уже стоял свежий аромат и светило солнце, небо было ярко-синим, без единого пятнышка. Лукас стоял во дворе вместе с Жоржем и любовался этим небом. Дэнни теперь разрешали выходить за забор. Медвежатник подарил ему маленькие часики на ремешке. Одел их на руку и показал, до которого часа он может гулять у моря. За минуту опоздания отбирали час следующей прогулки, так что Дэнни старался не опаздывать. Жорж тоже выходил, теперь он раз в неделю ездил на главный привокзальный рынок этого небольшого городка, вместе с продуктами привозил множество сплетен и новостей. Лукас жадно слушал и старый омега, виновато хлопая ресницами, говорил: — Ну, хочешь, я попрошу Шира отпустить тебя со мной в следующий раз? Это же немыслимо запереть тебя здесь, куда же ты денешься раз Дэнни тут. Хочешь? Но Лукас только грустно крутил головой. Он понимал, что его ни за что не отпустят. Шир будто чувствовал, понимал, что омега задумал и был чертовски осторожен. Медвежатник казался значительно мягче своего брата. Когда у Лукаса началась течка, он по наставлению Шира, сам подошёл к Джиду и произнес заученную фразу. Тот молча погладил его по плечу и, взяв за руку, отвел в свою комнату. Там уже, развалившись, в кресле сидел Шир. Он с насмешкой наблюдал, как Джид неловко целует омегу, поглаживая по спине, не решаясь дотронуться до задницы. Они раздели Лукаса в четыре руки и поставили на колени. Лукас брал в рот поочередно. Шир грубо толкался в рот, резко дергался, причиняя боль и неудобство, а Джид стоял неподвижно, лишь осторожно перебирал мягкие волосы омеги. После очередного грубого толчка беты, Лукас не выдержал и вскрикнул. У Джида сразу поджались яички, а член задорно дернулся. Шир довольно крякнул, видя такую реакцию, и предложил: — А хочешь, я его свяжу и выпорю? Джид наклонился к Лукасу и ласково спросил: — Ты же не против, маленький? Лукас моргнул и покачал головой. Он не хотел боли. Он устал от неё и боялся. Но Джид стал перед ним на колени, прижимая к себе и стал что-то шептать ласковое, чепуху какую-то и при этом мял его яички и нежно поглаживал член. Лукас застонал, течка давала о себе знать. Почему нельзя его просто трахнуть? Без боли, не издеваясь? Он еще раз покачал отрицательно головой. — Ну-ну, маленький, не бойся, он осторожно, не сильно. Да, братик? Шир фыркнул. Он наблюдал за братом и посмеивался. Раскрасневшийся, донельзя возбужденный, болтающий все эти глупости брат казался ему нелепым идиотом. — Как скажешь, братик. Осторожно так осторожно. — Ну, вот видишь, видишь, малыш. Вставай вот так. Пошли, маленький, мы на кроватку тебя положим. Давай Шир веревки, я руки подхвачу. А ножки мы на распорочку… так и попочка раскроется вся и дергаться меньше будешь, а то еще повредишь себе. А мы этого не хотим. Лукаса перекинули через кровать, привязав руки к нижней перекладине, ноги зафиксировали на распорке. Омега жалобно заскулил, попытался вывернуться, но смог лишь немного шевельнуть попкой, за что тут же получил ощутимый хлопок. — Нельзя, дурачок, — строго произнес Джид, — лежи смирненько и тебя несильно отшлепают. Не будем братика злить. Тише-тише. Ну, что же ты плачешь, еще ведь и не начали… — Вот сейчас и начнем, — произнес Шир и широкий ремень со свистом разрезал воздух. Лукас испуганно сжался и часто-часто задышал. — Ну-ну, не стоит так бояться, это всего лишь порка. Так детей непослушных наказывают, а ты взрослый омега, — продолжал шептать Джид, поглаживая омегу по голове. — Взрослый, но не послушный… упрямый сученыш. Он заслужил хорошей порки, и если бы не ты братик, то получил бы он от души… — Давай Шир, не тяни. Видишь, он извелся весь от страха, давай уже… — Вижу я, кто извелся, — со смехом проговорил Шир и нанес первый удар. Лукас вскрикнул и задергался, но Джид положил тяжелую руку на лопатки и вдавил его в кровать. Шир порол медленно, со вкусом. Крики и мольбы Лукаса только подстегивали его. Омега уже плакал без остановки. Джид присел на пол, приподнял мокрое от слез лицо и прикоснулся нежно к опухшим губам. — Ну-ну, потерпи, потерпи еще немножко… Шир, остановись на минутку. — Что хочешь помочь мне? Держи, — и бета протянул ремень. — Нет, я только посмотрю. Ох, малыш, видел бы ты себя сейчас. Какой красивый, — и Джид начал гладить Лукаса, осторожно касаясь воспаленного тела, — Шир, смотри, а здесь твой ремень не коснулся его, это местечко не наказано, беленькое, нежное… — Ну, ты братец и… дырку отпороть, что ли, хочешь? Чем же… — Ложечкой, — услужливо прошептал Медвежатник. — Ложечкой, — передразнил его Шир, — ты и ложечку припас? Джид вложил в руки брату небольшую деревянную ложку и вернулся к Лукасу. Он опять нагнулся к омеге и стал с жадностью вглядываться в его лицо, ловя каждый болезненный стон, целуя слипшиеся ресницы, щеки, губы, умоляя набраться терпения и не плакать так сильно и горько, ведь ему не десять лет и даже не пятнадцать, а он взрослый, самостоятельный мужчина, хоть и омега. Лукас просил простить его и молил остановиться. — Не надо, ну пожалуйста, больно, это очень больно, пожалуйста… пожалуйста… прошу… — Малыш, всё. Уже всё закончилось. Ну, что ты? Очнись. Никто тебя не порет больше. Я и руки твои развязал. Видишь? — Джид сидел рядом и растирал Лукасу затекшие руки. — Всё уже закончилось давно, а ты кричишь… — Дурак потому что, — подытожил Шир, — вот сейчас, как вдую ему. — Осторожно… сам же говорил, что переиграл в прошлый раз. — Ага, — прошипел бета, — приподними этого неженку, вот так… Джид положил голову омеги себе на колени и заботливо перебирал влажные прядки, пока Шир пыхтел сзади. Когда брат кончил, он перевернул Лукаса на спину, закинул ноги себе на плечи и медленно вошел. Он брал омегу осторожно, лаская одной рукой его член и только, когда Лукас застонав, дернулся, кончая, задвигался резче и быстрее. — Тебе понравилось? — спросил Джид Лукаса, посадив того на колени и подул на вспотевший висок. Лукаса била мелкая дрожь. Он молчал и смотрел куда-то в сторону, за спину Джида. — Да понравилось ему… видишь, от избытка чувств даже язык занемел. Отпусти его. Течка дня три длится, завтра продолжим, а сейчас ну его… устал. Пивка попить надо. — Это хорошо, что тебе понравилось, — сказал Джид онемевшему Лукасу и спустил с колен, слегка хлопнув по розовой попке, — хорош, до чего же хорош… одевайся, малыш, и иди отдохни. Лукас набросил на себя одежду и шатаясь вышел из комнаты. Его тут же подхватил Жорж. — Пошли, пошли милый. Я водички нагрел уже и пирожок твой любимый с вишенками испек. Давай, мой хороший… — и Жорж вдруг закашлялся. Лукас очнувшись, обеспокоенно посмотрел на омегу. — Что с тобой? — Ну чего всполошился? Приболел немножко. Ерунда, попью чаёк с медком и всё пройдет. Пойдем, пока Дэнни не пришел, приведем тебя в порядок.