Аритмия

POV Алекс Когда я выхожу из дома, перед глазами встает привычная картина: улицы еще почти пустые, лишь изредка здесь появляются люди, которые куда-то не спеша идут. На часах 8. Дистрикт-2 еще спит. Не знаю, как там живут люди в других дистриктах Панема, но Второй, по-моему, несмотря на то, что является самым богатым, самый «сонный» и неживой. Хотя ладно, это я преувеличиваю, конечно. Уже через часа полтора люди оживятся, будут спешить собраться на площади, а потом разбегутся по домам, чтобы смотреть, как прошла Жатва в других дистриктах. В принципе, не будет ничего нового. Конечно. Из года в год повторяется одно и то же. Вытягивают имя любого человека, вместо него кто-то вызывается добровольцем. Потом этот кто-то побеждает. Хотя добровольцы, конечно, есть не всегда. Вообще у нас два варианта — либо добровольцев слишком много, либо их нет вообще. В первом случае — кто первым вызывается, тот и участвует. Во втором — все очевидно. Добровольцы чаще всего среди парней. Конечно. У нас же тут даже специальный центр подготовки есть. Поэтому они уверены в своих силах и победе. Только вот я считаю, что у Игр нет победителя. Есть только тот, кто выжил, и те, кого убили. Через десять минут возвращаюсь в дом. На кухне оживленно суетится Элли — моя тетя. Хотя по возрасту она, конечно, больше похожа на мою сестру. Но нет. Это сестра моего папы. Элли старше меня на четыре года, ей двадцать. И я безумно ее люблю. Сколько себя помню, она всегда жила с нами. Мама отца и Элли умерла давно, почти сразу после рождения моей тети. А их отец умер несколько лет назад. И теперь мы остались втроем. Точнее, чисто в теории нас четверо, конечно. Только вот эта теория остается теорией. Да, мама приезжает к нам из Капитолия. На один день несколько раз в год. А то это было раньше, когда она сопровождала трибутов. А сейчас она приезжает всего один раз. Чтобы навестить нас с папой. А он ждет… Постоянно ждет ее. Честно говоря, мне кажется, она его уже не любит. Это была ошибка молодости, мимолетная влюбленность. Да, скорее всего, это так и было. Ну, правильно, зачем ей папа, если есть мужчины в Капитолии. Интересно, а что было бы, если бы папа тогда переехал с ней в Капитолий? Мы бы сейчас жили вместе? Или они могут «любить» друг друга только вот так, на расстоянии? Странная пара — капитолийка и красивый победитель Голодных Игр. И не менее странная я, их дочь, которая в детстве разрывалась между родным Дистриктом-2 и чужим, но манящим Капитолием. Да, меня там всегда любили. Конечно. Папу тоже. Их с мамой история понравилась публике, поэтому они были реально везде. Когда мне было года четыре, и меня начали таскать с собой. Потом папе это надоело. Он отказался участвовать в церемониях открытия Игр, приезжал туда крайне редко. И то чтобы с друзьями увидеться, с другими победителями. У Капитолия появлялись новые кумиры. Папу они отпустили. Меня - нет. Каждый раз, когда я приезжала к маме, она водила меня на мероприятия. Знала бы она, чем занималась ее любимая дочь, в чьей только постели ее любимая дочь не побывала, пока она сама на этих мероприятиях флиртовала и высокопоставленными людьми столицы. Но не будем об этом сейчас. Мама не знает. И папа. Им не нужно знать. Знает только Элли. Ведь она одна не станет осуждать. — Доброе утро, — говорю я, обнимая тетю. Все-таки Элли — мой самый близкий человек. Да, конечно, у меня есть друзья. Но ближе нее никого нет. Да, у меня даже есть своя компания. Учимся вместе. Да, эта компания — мои близкие люди. Но мы все там слишком разные, чтобы нас сближало что-то, кроме возможности хорошо провести время вместе. — Доброе утро, — отзывается Элли. По ее голосу я слышу, что утро совсем не доброе. — Где папа? — тихо спрашиваю я, уже зная, какой ответ получу. — Алекс… — Ясно. Как обычно, — я недовольна. Да сколько ж можно… Наверное, в глубине души я его и понимаю, но принять эту позицию я не могу. Мне сложно мириться с тем, что папа литрами поглощает алкоголь. Нет, не всегда. Только когда совсем плохо. Наверное, многие считают, что это круто — быть ребенком победителя. Но нет. Это совсем не так. Элли не отвечает. Знает, что разговаривать об этом бесполезно, потому что я в любом случае буду сейчас злиться. Правильно. Лучше в такие моменты меня не трогать. Завтракаем мы в полной тишине. Папа приходит-таки на кухню к концу завтрака. Коротко здоровается. Элли улыбается ему. Я киваю. Не хочу сейчас ни с кем разговаривать. Нет настроения. Даже не знаю, почему. То ли из-за поведения папы. То ли из-за того, что сегодня Жатва. — В этом году есть добровольцы? — интересуется папа. Элли работает администратором в той школе, которая говорит добровольцев к Играм. Поэтому обычно она знает, кто планирует вызваться. Через нее так или иначе все это проходит. — Да. Среди мальчиков. Как обычно. Девушек в этом году нет, — отвечает тетя. Папа лишь кивает в ответ. Я игнорирую этот разговор. Мне не хочется его продолжать. Вообще не хочу с ними разговаривать. Холодно поблагодарив Элли за завтрак, я ухожу в свою комнату. Ладно. Несмотря на настроение, красивый внешний вид еще никто не отменял. К счастью, с одеждой, украшениями и косметикой у меня проблем никогда не было. Спасибо маме за это. Пусть она и не приезжала, зато подарки присылала регулярно. Да, и я уже привыкла, что выглядеть всегда нужно хорошо. И это не должно зависеть от того, в Капитолии я нахожусь или нет. Да, и за внешность я, в принципе, должна быть благодарна маме. Я очень на нее похоже. Гораздо больше, чем на папу. От папы мне достались только холодные серо-голубые глаза и темные волосы. Все остальное от мамы. Да, я смело могла называть себя красивой. Да, никто и не отрицал. Наряжаться сегодня я не хотела, поэтому выбрала обычное черное платье. И поменьше косметики. Волосы я оставила распущенными. Сегодня не особенный день, чтобы выглядеть как-то по-особенному. — Алекс, пора идти, — зовет меня Элли. Я не отвечаю. Просто молча выхожу из комнаты и иду вместе с ней вниз. Папа молча выходит из дома вслед за нами. До площади мы идем молча. Увидев друзей, я тут же отхожу от папы и тети и иду к ним. Так мне сейчас будет спокойнее. Я не знаю, что меня так злит. Но я не хочу думать об этом. Поэтому мне легче оказаться в компании своих людей. — Прекрасно выглядишь, — отмечает Кайл. Ему семнадцать. Достаточно симпатичный мальчик. Хороший друг. Его я знаю дольше, чем всех остальных в этой компании. Точнее, с ним я общаюсь дольше, чем с остальными. — Спасибо, — с улыбкой, но все же холодно отвечаю я. К моему холоду друзья уже привыкли и воспринимают это не как высокомерие, а как обычную черту характера. — Как сегодня отмечаем? — выдает Реджина. Но на ее вопрос никто не обращает внимания. Реджина — самая младшая в нашей компании. И играет здесь самую незначительную роль. Это она в нас нуждается, а не мы в ней. С ее мнением мало считаются. И я даже не могу сказать, что ее уважают. Но я ценю ее. Да. Все-таки она может выслушать и поддержать, даже несмотря на то, что пытается пародировать мое поведение и этим сильно раздражает. Вообще нас пятеро. Я, Кайл, Реджина, Эрик и Ник. Хорошая компания. Только слишком разные мы все. Кайл, например, ребенок богатых родителей. Обычный мальчик-мажор. Без цели в жизни. Реджина, по сути, такая же. Но она, в отличии от Кайла, еще совсем ребенок. С наивной мечтой уехать в Капитолий. В каком-то смысле это причина ее дружбы со мной. Она меня впервые увидела на экране. А потом только поняла, что есть возможность влиться в мою компанию. Эрик и Ник — братья-близнецы. Через два года, возможно, кто-то из них станет добровольцем на Играх. Их отец — Миротворец. И как раз для таких, как Эрик и Ник создана школа. Да, они говорятся к Играм не первый год. И, я думаю, у них были бы все шансы выиграть. Жатва начинается. Фильм о восстании в нашем Дистрикте давно уже не показывают. Это ни к чему. Зачитывается обычная речь. Каждый год, кстати, новая. Хоть какое-то разнообразие. Не то, что в других дистриктах. В этом году даже капитолийка другая. Новая. — Кто знает, кто у нас в этом году добровольцем собирается? — спрашивает Реджина. Не то чтобы ей интересно. Это просто повод начать разговор. Информация эта ей совершенно не нужна. Она почему-то наивно верит, что ее не выберут. Наивная. — Узнаешь, — с насмешкой отвечает Эрик. Он наверняка знает, кто из парней будет добровольцем. Его в школе подготовки уважают. Да, в принципе, они там все дружат. Но к Эрику какое-то особое доверие. — В любом случае, я точно там не окажусь, — пожимает плечами Реджина, хотя ее заметно трясет. Она верит, что ее не выберут, но при этом боится и волнуется, зная, что среди девушек редко бывают добровольцы. Ее «не боюсь» очень наигранное. И я не могу пройти мимо этого. — Ты все еще наивно веришь, что тебя точно не выберут? — холодно спрашиваю я, — Реджи, хватит играть. У тебя плохо получается. Актриса из тебя никакая. Ты боишься, что тебя выберут. Признай это. — А ты не боишься? — обиженно спрашивает она. Я хочу ответить. И как-то зацепить ее. Но мне приходится лишь покачать головой, давая понять, что я не боюсь. В руках капитолийки первая бумажка с именем. Парень-трибут. — Элвин Файт. Даже не знаю, кто это. Хах. Представляю, как сейчас побледнел этот парень. Сто процентов он не из школы подготовки. Их я всех знаю. А имя этого впервые слышу. А его самого видеть мне даже неинтересно. Мне интереснее узнать, кто окажется добровольцем. — Есть доброволец, — раздается голос из толпы. Конечно, кто бы сомневался. Я, честно говоря, не очень-то и заинтересована в этом всем. — Кто бы сомневался, — с насмешкой говорит Рик. А Реджина замирает и едва дышит. Неужели так сильно боится? На сцену выходит высокий накачанный блондин. Ничего такой, кстати… — Меня зовут Катон, — представляется парень, — Я хочу участвовать в Играх. Люди поддерживают его криками и аплодисментами. — Ей нечего бояться, Реджи. Детей победителей не выбирают на Игры, не так ли, Алекс? — вопрос Кайла можно считать риторическим. И одновременно на прозвучавший минут пять назад вопрос Реджины. Я не считаю нужным как-то реагировать на эти слова. Дружеский подкол. Я кидаю еще один короткий взгляд на сцену, где уже стоит первый трибут. Вижу, с каким обожанием на Катона смотрит Реджина. Ну да, конечно, как я могла забыть. Она же мне каждый день про него рассказывала. Только вот он вряд ли когда-нибудь обратил бы на нее внимание. Ему, кажется, почти восемнадцать. И еще он друг Эрика. Профи. Настоящий профи. Это видно даже по его внешности. Я совершенно не слушаю, когда объявляют имя второго трибута. Девушка. Я даже не слышу ее имя. Я возвращаюсь в реальность только в тот момент, когда понимаю, что слишком много взглядом устремились на меня, а на сцену так никто и не вышел. — Алекс Вишес, — повторяет капитолийка, — Где же ты, девочка? — Да, Кайл, детей победителей не выбирают, — спокойно отвечаю я. В моей поведении ничего не меняется, когда я иду на сцену. Оказавшись рядом с Катоном, я окидываю взглядом толпу. Добровольцев нет. Хотя я в этом и не сомневалась. Девушки редко сами идут на Игры. Тем более, после того, как вышел Катон, я бы не рискнула вызваться. Я холодна и спокойна. Мой взгляд смотрит через толпу. Я вижу отца. Элли не стоит рядом с ним. Она уже ушла. Конечно. Это ведь ее работа. Сейчас, когда все закончится, ей предстоит перебрать все бумажки с именами, чтобы заранее подготовить их к следующей Жатве: убрать имена тех, кто больше не участвует, и добавить новые имена. В лице отца презрение. К тем людям, которые стоят рядом со мной. Он зол. И холоден. Спокоен. И только я замечаю в его глазах боль. Он никогда не покажет никому эту слабость. А я все равно вижу. Я отвожу взгляд. — Что же, трибуты, пожмите друг другу руки, — завершает капитолийка. Кажется, она в замешательстве. Под своем грима я узнаю знакомое лицо. Нет, я не помню, кто это. Но мы с ней точно пересекались где-то в Капитолии. Но это неважно. Я молча протягиваю руку Катону, и он с силой сжимает мою руку. При этом он даже не напрягается. Это для него не «сильно». — А теперь трибуты отправляются в Дом Правосудия, где могут попрощаться с друзьями и близким. Ваш ментор будет ждать вас в поезде. Только сейчас замечаю, что никого из победителей на сцене нет. Окинув последний раз холодным взглядом толпу, я вместе с Катоном захожу внутрь. Мы не разговариваем. Да, мы и не знакомы. Точнее, знакомы. Но заочно. По рассказам других. Так же не говоря ни слова, я иду в комнату, на которой написано «трибут». Как странно. Я не чувствую ничего. И мне совсем не страшно.