Птицы уходят под лед

Кеннеди звонит Джой на следующий день, и та сразу же хватает трубку. Решительности в ней явно больше, чем во время вчерашнего разговора; журналистка предлагает Джой заехать ближе к вечеру, и девушка охотно соглашается. Отложив комм, она принимается приводить себя в порядок и обнаруживает, что ключицы выпирают, а по ребрам можно провести пальцами и порезаться. Вздохнув, девушка натягивает первую попавшуюся (по ощущениям – на два размера больше) кофту и поспешно спускает рукава. Нет смысла прятаться, но есть смысл защищаться – и отныне между этими понятиями нельзя поставить знак равенства. Кеннеди объявляется ровно в пять, когда на Лондон уже опускается густой молочно-белый туман. Одета она, как всегда, по последней моде, если только можно назвать модой совершенно вульгарное сочетание фиолетового пиджака при ярко-салатовой блузе; этот взрыв на лакокрасочном заводе режет глаза и выбивается из общей картины. Джой приходится в десятый раз напоминать себе, что Кеннеди – сорокалетняя светская львица, заточенная в теле двадцативосьмилетней довольно привлекательной девушки из Уэльса. Мисс Уилкс, как всегда, бесцеремонна и в хорошем настроении – еще бы, раз под руку подвернулся такой провокационный сюжет. В этом вся Кеннеди, думает Джой. Ее мир – это эпатаж и провокация, но в этом мире вряд ли найдется место кому-нибудь, кроме нее самой. - Приоденься, - бросает журналистка, прочно заняв наиболее выгодную позицию перед зеркалом. Джой покорно кивает и принимается переодеваться, но Кеннеди решительно не согласна ни с одним из вариантов. Наконец она облачает девушку в нечто радикально черное и явно маленькое – Джой припоминает, что носила эти джинсы с блузкой года три назад – и выставляет на улицу под холодные прицелы камер. В подсунутых журналисткой туфлях неудобно, а блики и вспышки пробуждают внутри панику – слишком все это похоже на случившееся два года назад. Поэтому, когда Кеннеди широко распахивает дверцу такси, девушка бросается туда, как в укрытие. Забравшись с ногами на сиденье и подтянув колени к самому подбородку, она вполуха слушает легкомысленную болтовню мисс Уилкс и внимательно следит взглядом за пролетающими мимо улицами. Когда они сворачивают на Хилл-стрит, внимание Джой привлекает одна из надписей на стене недостроенного здания. Она оборачивается к заднему стеклу, однако тот дом уже мигнул и исчез в густой сетке других домов. На секунду ей кажется, что это был обман зрения, однако буквально на следующем повороте она замечает такую же надпись. «Смерть синтетикам!» - неровно выведено на одном из мусорных баков. - Что это было? – спрашивает Джой у слегка выдохшейся к тому моменту Кеннеди, и та мигом оживляется снова: - Ты про эти граффити? Сама не в первый раз вижу… - Она закрывает глаза, а ее веки начинают часто-часто дрожать, как у всех биосинтов, ищущих информацию через чип в мозгу. – Всего таких надписей по городу сто семьдесят пять. Сто семьдесят пять, представляешь? Причем их рисуют чуть ли не каждые три-четыре дня. Что это может быть, если не сопротивление? - Какое еще сопротивление? – недоумевает Джой. - Ну, какое… - Журналистка вертит пальцами в воздухе, будто пытаясь подобрать нужное слово. – Вроде бы против программы и биосинтетиков вообще. Считают их опасными для общества… Их называют, - она наклоняется совсем близко, - полночными стрелками. - И давно это так? - Прилично. Два года назад знаешь что было? Восстание. Ну, они его готовили. Их главарем была девушка, такая, как ты, даже чуть младше… Ее звали Ритт Клэнси. Агент Комиссии гонялся за ней почти полгода и… Догнал, - Кеннеди невесело усмехается. – С тех пор стрелки и попрятались по разным углам, да вот оказалось – не все. Ритт Клэнси… Имя это кажется Джой навязчиво знакомым, но не так, как будто она слышала его когда-либо прежде. Оно вызывает ряд смутных ассоциаций и ощущается таким близким, будто потеряно где-то в темных водах подсознания; Джой перебирает в уме всех знакомых и родных (к слову, их осталось немного – стимуляторы вызвали периодические провалы в памяти), но не может вспомнить никого с таким именем. И в то же время есть в нем что-то неуловимое и незримое – в том, как оно скользит в мыслях и пробуется на языке. Ритт Клэнси – отголосок прошлого, но своего или чужого, она не знает. Они выбираются из такси и поднимаются лифтом в небольшую студию на третьем этаже одного из неприметных зданий. Джой удивленно смотрит по сторонам и удивляется всему, что видит, как удивлялся бы новозеландский абориген в пятизвездочном отеле. Кеннеди изящным изгибом губ снова натягивает на себя маску циничного спокойствия – это ее царство, где можно говорить и делать практически все, что угодно. Уверенной походкой королевы она направляется в завешенную белой шторой комнату и включает свет, отчего вся студия в одно мгновение будто становится шире и просторнее. Джой замечает, сколько вокруг зеркал и стекол, и мигом мрачнеет. Она бросает быстрый взгляд на себя – худую, как пятнадцатилетняя, и бледную, как смерть – и от этого снова хочется спрятаться, сбежать, закрыться. «Хватит. Я выхожу» И она делает шаг в сторону белой занавесочной ширмы, которая отныне станет полем ее битвы. «Нет, не так. Я – поле битвы» Зайдя в комнату, она оказывается среди ослепительно-белых экранов, белых стен неправильной формы и бесконечных потоков сияющего белого света. Джой смотрит в пол и не видит даже собственной тени. Все правильно, понимает она – достаточно теней, достаточно тумана и полутонов. Кажется, будто с нее сняли крышку, которой она была накрыта всю жизнь, но не предупредили, что находится снаружи этой крышки. Пока она стоит неподвижно, позволяя свету проникнуть во все щели и смыть все тени до последней, Кеннеди берет камеру и быстро делает снимок. - Настоящая Джорджия Кэтрин Хантер, - говорит она. – Вот ты какая. Джой смотрит на фотографию и изумляется еще больше. Конечно, девушка на снимке похожа на нее – то же худое тело и непонятного цвета волосы – но что-то в ней заставляет смотреть снова и снова. Исчезла тусклая поволока на глазах, а сжатые в кулаки руки кажутся сильнее. Лицо отражает льющийся со всех сторон слепящий свет. Она другая – побитая, но не сломленная. Настоящая. Кеннеди на удивление сдержанно и тактично задает Джой вопросы о случившемся с ее родителями, и та спокойно пересказывает свою историю, как привыкла пересказывать ее в течение этих двух лет. Журналистка показывает ей свои наброски к книге – текст местами вызывающий, местами агрессивный, но основная мысль в нем отображена четко. Затем Кеннеди берет планшет и показывает целую галерею фотографий. На них изображены лица, в каждом из которых Джой улавливает отражение своего лица. Это либо потерявшие рассудок стимулянты, либо пострадавшие в процессе биосинтеза неудавшиеся синтетики, либо потерявшие своих близких из-за последствий процедуры. Затем перед глазами появляются несколько кадров Резервации – засекреченного места, где держат «бракованных» биосинтетиков, и Джой окончательно убеждается в том, что Кеннеди знает больше, чем кто-либо. Непозволительно много. - Как ты достала эти фото? – спрашивает она. – Их ведь даже в Сети не найдешь. - Надо знать источники, - с гордостью отвечает Кеннеди. – Я ведь журналистка, darling. А еще я сама синтетик, и это развязывает мне руки. - То, о чем ты пишешь… Я и не знала. Я думала, я одна. Что больше никто не пострадал, только я... Конечно, я слышала про Резервацию и о тех, кто в ней находится, - признается Джой чуть смущенно. – Но я и не подозревала, насколько все серьезно. - Все так думают, darling. Что весь мир купается в золоте и только ты один, бедный и несчастный, столкнулся с трагедией. Знаешь, сколько таких на самом деле? Это, - она кивает на фотографии, - далеко не все. - Значит, стрелки правы? – Джой смотрит на нее в упор. Кеннеди многозначительно улыбается. - Сейчас узнаешь, - говорит она и едва заметным движением выхватывает что-то из кармана пиджака. Джой не успевает даже вскрикнуть. Что-то холодное и острое впивается ей в шею, а затем все погружается в беспросветную тьму – настолько же бесконечную, каким был до этого всепоглощающий целебный свет.