Птицы уходят под лед

Когда Эзра видит Джой — злую, нервную и с внушительным синяком на левой скуле — он сперва не может представить, что произошло. Джой — дралась? Хотя… после того, как она набросилась на Кеннеди, это можно себе представить —, но тогда это был секундный импульс, последствия шока… и страх за него, за Эзру. Странно, но ему это нравится. Ему нравится чувствовать, что за его непутевую душу кто-то готов на отчаянные поступки, даже если этот «кто-то» — забитая ненавидящая весь мир девчонка, а «отчаянные поступки» — банальная драка. Скайлер хочет заговорить с ней, но она скрывается в казарме и падает на койку, натягивая одеяло по самый лоб. Эзра видит, как вздрагивают ее плечи — девушка тихо плачет, отвернувшись лицом к стене. Как любой нормальный парень, увидевший женские слезы, первым делом он решает сматываться оттуда —, но затем отказывается от этой мысли. Зачем-то задержав дыхание, скайлер садится на краю койки, осторожно кладет руку Джой на плечо, прислушивается к новым ощущениям и перемещает ладонь пониже — на талию. Он не знает, чувствует она его прикосновение или нет, но дрожь в ее теле несколько утихает. Он сидит так довольно долго — ждет, пока девушка заснет, а затем аккуратно спрыгивает с койки и вглядывается ей в лицо. Джой спит, подложив руку под разбитую щеку и прижимая большой палец к бьющейся жилке вживленного микрочипа за ухом. На секунду Эзру захватывает злость — кем они себя возомнили? Девушка, лежащая перед ним с мокрыми от слез ресницами и опухшими глазами — всего лишь ребенок. Обиженный, забитый, испуганный ребенок, из которого они собираются сделать идеального чудо-солдата. И что теперь? Они могут вручить ей револьвер, но она никогда не сможет убивать; они могут научить ее драться, но она никогда не ударит в спину; они могут сделать из нее оружие, но она никогда не будет принадлежать им полностью и до конца. Эзра осторожно берет Джой за руку и касается холодными пальцами запястья — в том месте, где спокойно и ровно бьется пульс. Он считает его пару минут, а затем, вздохнув, подносит ее запястье к губам. Она такая маленькая. Такая хрупкая. Такая слабая и сломленная. Нельзя позволить им добить ее, швырнуть на землю, переломить и уничтожить. Эзра перебирает ее пальцы в своей руке — теплые, гладкие; эти руки не созданы для оружия и борьбы. В зыбкой тишине, слушая скрип дверей и редкие звуки шагов по коридору, он наконец понимает — это была ошибка. Нельзя было дать им забрать Джой и подчинить ее. Она сдалась ради него и ради того, что называют «великой целью» —, но горький опыт еще покажет, что великих целей не существует. Жаль, что она поймет это слишком поздно. Он отпускает ее и тихо выходит из казармы. По коридору ровным строем идут новобранцы, а замыкает колонну Андреа Снарт — та самая, кто забрал у него Джой и стал переплавлять ее по-своему. Эзра проходит мимо, но затем, словно очнувшись, оборачивается и резко окликает ее: — Мисс Снарт! Женщина останавливается как вкопанная и, секунду поразмыслив, подходит к нему. От нее буквально веет холодом, а взгляд ничего не выражающих глаз заставляет невольно вздрогнуть. — Солдат Латимер? — Я должен поговорить с вами, — начинает Эзра. — О Преемнице. Она на секунду прищуривается, а затем меняется в лице — скайлеру даже кажется, что он услышал щелчок переключателя в ее голове. — Не здесь, солдат. Она ведет его в допросную, и Эзра понимает, что такой выбор не случаен. Эта женщина любой разговор умеет превратить в допрос с пристрастием, даром что перед ней ее же солдат. Андреа не человек, она куратор; и порой ему кажется, что даже в Коменданте — хоть он и «серый кардинал» — человечности на порядок больше. — Итак, говорит она, почти бесшумно отодвигая стулья и садясь на один из них. — В чем конкретно дело? Эзра не знает, с чего начать. — Как она? — спрашивает он. — Иногда я думаю, что Комендант ошибся, — признается куратор. — Она не воин. — Не воин, — подхватывает скайлер. — Мисс Снарт, это ребенок. Ей девятнадцать лет, и последние два из них она провела в постоянном страхе, изломанная Комиссией и истощенная стимуляторами. Я не позволю вам добить ее. — Вы только посмотрите, — Андреа коротко усмехается. — Преемница и Покровитель. Я никогда раньше не встречала такую парочку из наемника и стимулянтки… И чем же, по-твоему, я собираюсь ее добить? — Она никогда не сможет драться. Никогда, понимаете? Даже если показать ей цель и сказать, что это враг. Если она и будет сражаться, то не против кого-то, а за кого-то. И я не уверен, что вы сможете дать это ей. — Тогда это сделаешь ты, — отрезает куратор и выходит, оставляя Эзру в полном недоумении. Он сидит в допросной, переплетя пальцы у подбородка, и смотрит в одну точку. Сердце стучит гулко и неровно, а в голове барабанным боем отдается последняя фраза Андреа — и никуда не сбежать от ритмичных ударов изнутри. Что он сможет дать Джой? Что он уже дал ей? Только крах и разрушение, ничего больше. Кажется, что куда бы она ни пошла, беда постоянно следует за ней по пятам. Как там говорится – все, что не убивает тебя, делает тебя сильнее? .. Эзра невольно усмехается. Они дошли до того предела, что становиться сильнее уже нельзя; отныне все, что их не уничтожает, просто не уничтожает их — и на этом все. На большее рассчитывать не приходится. И если Джой даст им переплавить себя, это будет не смерть, а перерождение —, но проблема в том, что даже это не сможет защитить ее. Никто и ничто не сможет защитить ее от ее собственного прошлого —, а значит, Время теней уже настало. — Посмотри, как далеко мы зашли, — говорит скайлер, когда девушка входит в допросную и прислоняется к стене. — Ты могла себе представить, что окажешься здесь? — Я многое себе представляла, — отвечает она, не глядя в его сторону. — Но ничто из этого не могло бы привести меня сюда. Ее потухшие глаза кажутся бесцветными, как лондонское небо в туманный день. Эзра ищет в них хотя бы отражение жизни, но везде натыкается на пустоту и холод. От чего еще он может ее спасти, если ее не спасти от себя самой? Складывается впечатление, будто эта девчонка не выжила бы, если бы у нее отняли возможность каждую секунду беспрерывно уничтожать себя. И если в самом Эзре еще тлеет огонек надежды — правда, настолько глубоко, что нельзя ни сгореть, ни согреться — то для Джой уже все кончено. По крайней мере, она сама решила так думать. — Что Снарт сделала с тобой? — спрашивает скайлер. — Заставила открыть огонь на поражение, — говорит Джой. — А потом ударила меня, когда я отказалась. — Почему ты отказалась? — Потому что я не хочу. Я не хочу становиться такими, как вы все. Я не хочу убивать — я буду убивать только себя, потому что себя я хотя бы могу воскресить. А они… Эзра, я ничего не знаю, — признается она. — Я даже не знаю, кто мой настоящий враг. Я стреляю в воздух, потому что не вижу цель. Мне недостаточно высоких идеалов Возрождения — я не верю в них. Дай мне то, за что я действительно смогу умереть. Эзра подходит к ней вплотную и берет за запястья: — Я не могу. — Не можешь что? — допытывается Джой. — Ты достаточно умирала. Ты не видишь, во что ты превратилась, но я-то вижу. Это я виноват в том, что ты оказалась здесь, и я хочу защитить тебя. Я могу дать тебе то, за что ты захочешь жить, понимаешь? Помнишь, о чем я просил тебя тогда, на крыше? — Поверить тебе, — шепчет девушка. — Я… я верю тебе, Эзра. Мне ведь больше некому верить, кроме тебя. Поддавшись секундному порыву, он обнимает ее. Джой вздрагивает, но затем осторожно кладет руки ему на спину — как раз там, где начинаются крылья — и Эзра невольно отмечает, что это первое объятие, на которое она ответила. Они стоят так несколько минут, слушая дыхание друг друга, и в целой вселенной не найдется силы, способной разомкнуть кольцо их рук. Это меньше, чем привязанность, но больше, чем просто доверие; эти прикосновения — как обещание, как защита. Никто и никогда не сможет защитить Джой от ее собственных страхов, и только Эзра сможет защитить ее от всего остального. Они выходят из допросной вместе и идут в казарму, практически не смотря друг на друга. Минутный порыв сменился привычной отчужденностью, но теперь Эзра понимает, что Джой не ненавидит его. Да, у нее может быть тысяча причин, чтобы прогнать его — возможно, однажды она так и поступит —, но она видит в нем союзника. Их связала тонкая нить доверия — такого, о котором не кричат на весь мир и которое не доказывают сумасбродными выходками; доверия, близкого к чувству верности друг другу. Ничего общего, ничего особенного — череда нелепых случайностей и вот: они крепко скованы одинаковыми цепями, умудряясь при этом почти не касаться друг друга. Неожиданно в мысли Эзры вклинивается другой, неприятный ритм, так непохожий на биение сердца и прерывистое дыхание Джой. Он поднимает глаза и видит Зету, решительно шагающую к ним на невообразимо высоких платформах, на которых нормальная девушка уже переломала бы себе ноги. Вербовщица явно чем-то встревожена, что совсем на нее не похоже; поравнявшись с Джой, она берет ее за руку и отводит в сторону. — Кеннеди, у меня неприятности? — спокойно спрашивает та, заставляя Эзру податься вперед и прислушаться. — Пока не знаю, — признается женщина. — Кое-кто очень хочет тебя видеть. — Куратор Снарт? — О, нет, — улыбается Зета. — Гораздо интереснее. Ты его не знаешь. Его зовут полковник Дориан Арбер, и у него к тебе явно есть вопросы. — Скажи еще, что он агент Комиссии, — замечает Джой как бы вскользь, но скайлер замечает пробравшую ее дрожь. — Там узнаешь, — заявляет вербовщица и уводит ее. Пару минут Эзра стоит, пытаясь понять, что происходит, а затем бежит по лестнице вверх — на крышу. Он поднимается на чердак и выбирается через мансардное окно: отсюда видно практически все. Скайлер походит к самому краю, готовый в любую секунду броситься вниз и отобрать у них Джой, но все происходит слишком быстро. Зета, несколько солдат и Джой спокойно садятся в машину — ту самую, на которой девушку привезли сюда впервые —, а затем перед глазами Эзры, как и тогда, снова появляется сообщение. «Я не ошибся в ней. Я ошибся в тебе»