Птицы уходят под лед

- Сталь и железо будут согнуты, - доносится откуда-то сверху приятный, мелодичный голос. – Сталь и железо будут согнуты. Будут согнуты, будут согнуты, моя справедливая леди…* Последние три слова, словно сигнал или пароль, выхватывают Джой из полубредового оцепенения, и она тут же вскидывается. От резкого движения перед глазами на секунду вспыхивают круги, но тут же исчезают, уступая место еще не высохшим слезам. Она полулежит на своей кровати в своем же номере, и ветер колышет занавески на приоткрытом окне. А рядом с ней сидит на кровати та самая женщина, и ее лицо кажется теперь застывшей маской горькой иронии. Джой разглядывает ее первые пару секунд. Миссис Эн, как и тогда, подчеркнуто спокойна, и ни единой эмоции невозможно прочитать в ее серых глазах. Темные волосы сплетены в неаккуратный пучок, что совершенно не вяжется с образом той степенной и гордой дамы из поезда. Она замолкает, как только встречается глазами с девушкой, но та уже уверена: незатейливая детская песенка, исполненная таким приятным голосом, струилась именно с этих тонких, сжатых в одну линию, губ. - Миссис Эн? – спрашивает Джой, почти не выдавая своего недоумения. – Не думала, что мы встретимся снова. - Я знала это с нашей первой встречи, - улыбается женщина, но в ее глазах на секунду вспыхивает что-то недоброе. – Кэтрин. Или вас все же не так зовут? Девушка на секунду поднимает глаза, но затем снова утыкается взглядом в покрывало, крепко зажатое в пальцах. Это становится слишком похоже на какой-то допрос, а как вести себя на допросе, она знает не понаслышке. К тому же, с опущенными глазами врать гораздо легче, и Джой говорит самым спокойным голосом: - Меня зовут Кэтрин. Миссис Эн отворачивается, отводит взгляд и принимается разглядывать пейзаж за окном. Гостиница приютилась на самом краю леса, и ветви старого дерева царапают стекло. Отсюда, со второго этажа, все кажется невыносимо близким, и эта близость манит, как если бы до нее можно было дотянуться, и пугает, как если бы она могла неожиданно ворваться сквозь закрытые окна. Джой смотрит туда же, куда смотрит ее гостья, а потом начинает украдкой разглядывать ее. Эта женщина немолода, ей хорошо за сорок, может быть, даже под пятьдесят; у нее тонкие, оголенные, несмотря на октябрьский холод, руки и строгое, властное лицо. Спина неестественно прямая, словно у чопорной леди из старого дамского романа. Миссис Эн явно о чем-то думает, но Джой не пытается понять, о чем. Она оглядывается вокруг в поисках письма – и не находит его. - Где письмо? – спрашивает она резко. – Это вы принесли мне его? - Я, - Женщина все еще сидит спиной, но ее ироничную, горьковатую усмешку Джой ощущает, даже не глядя в лицо. – Вы любили его, Кэтрин? «Кэтрин». Эта женщина знает ее настоящее имя, но не называет его, позволяя Джой хотя бы на несколько мгновений оттянуть тот миг, когда придется столкнуться с ним лицом к лицу. Она принимает условия игры: все и так уже зашло слишком далеко, чтобы обращать внимание на какую-то комбинацию букв, которая – по совпадению или чьей-то дурной иронии – называется ее именем. И хочется вспомнить все слова, сложившиеся в признание Эзры, то признание, которое снова вонзило железные когти в ее душу и вывернуло ее наизнанку. Где-то глубоко в подсознании Джой понимает, что это слишком похоже на правду, но большей частью себя она не верит в это. И даже если такая вера вкрадывается внутрь нее, отравляя ядом своих сомнений, то это все равно не сможет ничего изменить – равно как и уже не сможет никого спасти. - Я люблю его, - повторяет Джой. – В настоящем времени. Миссис Эн наконец поворачивается к ней, и девушка видит в ее серых, потухших глазах крайнее недоумение. - Люблю, - повторяет она. – Тогда, когда я прочитала письмо, оно показалось мне истиной в последней инстанции. Мы все расшатаны настолько, что любой удар, даже самый сомнительный, может снова разбить нас на части… Но сейчас, даже если это правда, я продолжаю его любить. Человека невозможно перестать любить в один момент, понимаете? Я не знаю, на самом ли деле он так поступил. Я люблю его таким, каким он остался со мной. - Кэтрин, поэтому я и пришла, - говорит женщина спокойно. – Я знаю кое-что, что сможет многое объяснить. Я знаю то, что знал он, и, думаю, он хотел бы передать это вам. - И что же? – спрашивает Джой. – Можете говорить, миссис Эн или как вас там. Не думаю, что в мире есть хоть что-нибудь, способное меня разрушить. - Это вас не разрушит, - улыбается миссис Эн. – Это вас воскресит. Дверь открывается, и на пороге появляются двое молодых парней. Женщина дает им знак остановиться, и они стоят там, спокойно и неподвижно, как две статуи. В сердце Джой снова закрадывается тревога. - Успокойтесь, - говорит ее гостья. – Путь предстоит через лес, поэтому охрана нам не помешает… Кэтрин, вы готовы? Сейчас или вообще никогда. - Я… не знаю, - признается девушка. – Дайте мне время подумать. - Подумать, - повторяет женщина. – Вы всегда столько думаете, Кэтрин, что аж страшно становится… Хорошо. Будь по-вашему. Просто дайте мне руку, и я оставлю вам свою визитку. Джой протягивает ладонь – и в тот момент, когда пальцы миссис Эн прикасаются к ее руке, в ушах раздается резкий звон, и все снова превращается во тьму.

***

…Он никогда прежде не чувствовал ничего подобного. Тело напоминает камень, неподатливый, тяжелый, а каждое движение становится титаническим трудом. Он и в самом деле сравнил себя с титаном, если бы его мозг был в состоянии выдавать хоть какие-то сравнения. В таком состоянии он находится уже много дней, и отныне все эти дни слились в один бесконечный миг, полный бесконечной темноты. Темнота вокруг него нерушима, как стена, и осязаема, как камень или сталь, в которую, кажется, переплавили его совершенное тело. С точки зрения программы и самого правительства он был совершенным – но никто и не мог подумать, насколько изломанной окажется та новая, неизвестная часть его. Все, что он имел – потеряно. Свет в его глазах – потерян; оружие, которым он сражался – испорчено; мир, который он построил вокруг себя – разрушен. Ничего не осталось, совсем ничего – только память, в которой все остается таким же ярким, живым, искрящимся. В его жизни было так мало света, но темнота отныне уравнивает все. Он вспоминает все, что может вспомнить – не может вспомнить лишь ее лица. Ее лицо кажется размытым силуэтом, тенью на стене, пеленой на глазах после долгого сна. Он слеп, но его память все еще видит; и от этого еще более страшным кажется тот факт, что он забыл ее. Ее – женщину, ради которой он и начал свою войну, ради которой он сражался и ради которой проиграл. Голос этой женщины остался далеким эхом, ее взгляд – мелькнувшим отблеском, ее слова – ножами в его сердце. Он проиграл, проиграл с самого начала, проиграл, когда заговорил с ней. Все, что случилось с ним после, все, что они делали с ним, кажется досадной мелочью. И отныне он ждет своего часа – он будет ждать его, ослепший, ненужный; титан, сброшенный на землю, атлант, не сумевший эту землю удержать. А пока – они будут держать его. Они снова будут разбивать его сердце, выкручивать душу и уничтожать остатки памяти, которую, впрочем, уже не жаль. Они сделали и будут делать с ним то, что сделали с ней – и теперь ему кажется, что он это практически заслужил. Не заслужила лишь она – но для нее, как и для него, уже ничего не исправить и никого не спасти. Он не сможет спасти даже себя, потому что нет той, ради которой стоило бы себя спасать. И если бы он смог увидеть ее хотя бы раз, услышать ее голос, почувствовать, как она прикасается к нему, все было бы по-другому, но теперь это уже невозможно. Он помнит, как они забирались в потаенные уголки его памяти, пытаясь выведать какую-либо информацию о ней, и как он блокировал все свои мысли, пытаясь не дать им добраться до нее. Они могли забрать у него все: его свободу, его семью, его друзей – но только она должна была остаться невредимой. А теперь – они отняли у него абсолютно все. Погибель Эзры Латимера началась.