Птицы уходят под лед

и, как гончая, смерть почуяв за своей и моей спиною, ты вдруг спросишь – чего хочу я, я скажу – умереть с тобою. © Анастейша Ив

Море будет пениться и танцевать, когда начнется шторм. Обезумевший прибой будет бросаться на рваный песчаный берег, желая поглотить его, а небо будет издевательски хохотать над ним раскатами своего грома. Тогда придут молнии, эти горящие стрелы ветра, и будут бичевать дерзкое море, осмелившееся преступить свои границы. А небо… небо будет такое же серое, как и всегда, и ни единой искры света не пробьется сквозь его свинцовую завесу. Эдж стоит и смотрит в него сквозь маленькое окно – человек-птица, предавший все, кроме своего неба и той, которая была для него целым миром, включая небо. Ему уже никогда не взлететь, никогда не ощутить этот запах, этот ветер, эту музыку облаков. И никогда уже не прикоснуться к ней – к своей Грэвити, девушке с глазами, в которых отражалось небо, в глубине которых горел неразличимый свет. Эдж знает, что они обязательно встретятся, но боится этой встречи – один из них точно не выйдет оттуда живым. Спектрум прикажет ему уничтожить ее, и он подчинится, а она – она сможет прикончить его одним-единственным выстрелом, потому что она вряд ли примет его таким. Эдж не сомневается, что она все еще ищет его, как искала своих родителей – отчаянно, безрассудно, бессмысленно. Но не таким он остался в ее памяти – не безвольным роботом с лезвиями вместо перьев, не убийцей и не побежденным. - Вспоминаешь ее? – Лайза стоит за спиной, сложив руки на груди. – Это ты зря, братец. Я не смогу вернуть ее тебе. И никто не сможет. - Я не хочу, чтобы она возвращалась, - говорит Эдж, не оборачиваясь. – Это было жестоко с их стороны – сделать из меня приманку для нее. - Ты так и не вспомнил ее имя? – Девушка подходит сзади и кладет руки ему на плечи. – Глубоко же они проникли в твою память. - Имя, имя… Да что такое имя? Я ее вижу, - признается скайлер. – Все время вижу. Они смогли отобрать имя, но это… Это они не смогут отобрать. - А как же твое имя? – спрашивает Лайза с горечью в голосе. – Ты запрещаешь мне называть его, Эзра Латимер. - Эзра Латимер умер! – почти кричит Эдж, сбрасывая ее ладони. – Умер, понятно тебе? От меня ничего не осталось, - говорит он уже тише. – Совсем ничего. И я не понимаю, почему ты все еще бегаешь за мной. Дернув плечом, Лайза отворачивается, и он смутно припоминает эту ее детскую привычку – повернуться спиной, оставив последнее слово за ним, так что он всегда чувствовал себя полнейшим идиотом. Прежний Эзра потянулся бы к сестренке, обнял бы ее, взъерошил волосы и шепнул бы на ухо нелепое «прости», но сейчас он не сделает этого. Его сестра – та маленькая, вредная, надоедливая и любимая Лайза – осталась там же, где и Грэвити, на том далеком берегу, куда ему уже не долететь. Его крылья стянуты тонкими лазерными проводками, и в любую секунду, в любой миг хоть малейшего неповиновения Спектрум нажмет кнопку – нажмет, чтобы раз и навсегда покончить с этим. Эдж кладет руки на стекло, борясь с желанием ударить по нему кулаком. Окна барака выходят как раз на высокий забор, за которым шумит беспокойное море – и, если закрыть глаза, можно представить его волны, бьющиеся о неровный берег, белые гребни и белых птиц над ним. В это время года штормы случаются довольно часто. Лайза не любит штормы – ей всегда становится хуже, когда они приближаются. Эдж думает о той девушке и пытается понять, пришлась бы эта погода ей по душе. Наверное, да – она сама была слишком похожа на шторм. Знал ли он тогда, в отеле, когда взял ее за руку – мог ли он знать, что это случится с ними?.. Тысячи путей сплелись в прочную цепь, на миг разошлись и снова сомкнулись у самого края. Память постепенно возвращается – но теперь она похожа на обрывки старой кинопленки, выхваченные из огня и в случайном порядке составленные в один ряд. Их объединяет лишь одно: лицо той безымянной девушки, которой он дал имя Грэвити – но это не то имя, которым он любовался, которое имело свой цвет, вкус и форму. То имя – короткое и острое, как осока, как удар клинка, как выстрел: оно срывалось с губ, как первая капля росы на иссушенную землю и как первая горсть земли на свежую могилу. Он был неправ: имя все-таки остается. Если бы только знать, где именно оно осталось, если бы только понять, как воскресить его в себе… Его имя – ничто, ее имя – все. Его погибель – ее возрождение. «Мое падение должно стать возрождением всего…» Если бы она могла знать, насколько она оказалась права. Потому что правда, на худой конец, заключается в том, что она всегда оказывается права. - Долго будешь играть в молчанку? – спрашивает Эдж неожиданно для самого себя. – Поздно, Лайза. Нам с тобой уже давно не десять лет. И вот так молчать – это не тот выход, который ты ищешь. - Я не ищу выход, - подает голос девушка. – Это ты все еще дергаешься. Она не придет, неужели не понятно? И Мэтт, - ее голос на секунду вздрагивает. – Мэтт тоже. Никто из них не придет. - Ты вся в мать, - отрезает он. – Это она посчитала так же, когда сотворила это с нами. Я думал, что ты сильнее ее. - Ну уж прости, - Даже стоя спиной, скайлер представляет, как сестра картинно разводит руками. – Не такой я была, когда ты пообещал вытащить меня отсюда. - И вытащу, - перебивает Эдж. – Правда, теперь уже не знаю, живую или мертвую… - Он проводит ладонью по лбу. – Я хочу, чтобы она вернулась, Лайза. Я просто хочу ее увидеть. И если она станет последним, что я увижу в этой жизни – что ж, пусть так и будет. - Ты причинишь ей вред, - возражает Лайза. – Ты подчинишься им, если они прикажут уничтожить ее. Тебе не под силу контролировать это. - Я пошел бы в огонь, если бы она позвала, - продолжает скайлер, будто не слыша ее. – И она позвала. Так разве я могу оставить ее, когда вокруг останется только пепел?.. Пепел. Едва ощутимый запах гари, который смешивается с соленым запахом моря и терпким запахом ржавой стали. Все, что осталось после столкновения двух вселенных, которыми были он и она, все, что осталось – и больше ничего. Огонь вспыхнул и погас, не в силах ни согреть, ни сжечь никого из них. Да и он, Эзра Латимер, никогда не смог бы ее согреть. Она была антарктическим льдом, она была октябрьским ветром, она была полночным ураганом и неотвратимым штормом, приближающимся к спокойной глади непоколебимого холодного моря. И когда наконец наступило затишье, они оба прекрасно знали, что за этим последует еще один шквал. Шквал, в котором небо сойдется с водой, а ветер будет отбрасывать долгие тени и рвать, рвать на части все то, что они любили и к чему привыкли. А море… А море будет пениться и танцевать. Дверь в камеру приоткрывается, и на пороге появляется молодая надсмотрщица – синтетик с бецветным лицом и еще более бесцветными глазами. Пару секунд она бесцельно переводит взгляд с Эджа на Лайзу, затем оглядывается обратно в черную пустошь коридора и входит в камеру. - К вам посетитель, - говорит она настороженно. – Она называет себя миссис Эн.