Подарок из Бездны

Таня вышла на улицу, заливаясь слезами. Она всегда знала, что мать не испытывает к ней особой любви. Но чтоб так! Что она сможет выгнать ее из дому. Родная мать ведь все-таки. Хотя бы по документам, не говоря уж об узах крови. Обида поравняла вполне насущное беспокойство. Где им жить? Да что там - хоть переночевать? - Не плачь, Таня, - Господи, за что это?! Еще и эти глаза, взирающие с неподдельным беспокойством. - Они еще ответят. Все ответят. - Прости, моя хорошая. Это пройдет. Сейчас мы зайдем к какой-нибудь подруге и... - новая волна отчаяние накатывала на глаза. Нет, подруги были. Но такие, чтоб принять... - Успокойся, - проговорила Юля, а во взгляде появились странно-холоднящие нотки. - Таня... Я знаю куда нам нужно идти. Мишка Ермаков ведь недалеко живет? - Ты что? - отстранилась Таня. - Он же мальчик! В смысле, парень, - Ларина нервно заправила прядь за ухо при воспоминании об однокурснике, молодом докторе в третьем поколении. Увлеченный учебой, он особо выделялся из толпы одногруппников, но всегда славился своей отзывчивостью и поистине питерской интеллегентностью. А решительный взгляд девочки махом откинул все сомнения. - Он пустит нас... Настолько - насколько нужно… К удивлению девушки, парень встретил их радушно. Ранее знакомый почти понаслышке, он оказался добрым товарищем, приятным собеседником и просто хорошим человеком. И несчастным. Его родители разбились в аварии. Совсем недавно. Но парень держался молодцом, даже не подавая виду, что было, безусловно, достойно уважения. И все равно Татьяна не понимала причину его гостеприимства. К ее еще большему удивлению, он предложил им свой кров всецело и насколько нужно. Слова Юльки полностью подтверждались. Сама же она вполне мирно общалась с парнем, впрочем не проникаясь никакой симпатией. А однажды он вернулся домой. Его лицо было белее мела. - Миш, что... Он бросил на нее странный взгляд. - Присядь, - велел он, сглотнув. Приобретая такое же выражение лица, Таня села. - А у нас препод умер... Тот "Горыныч"... Сердечный приступ. Таня едва успела приложить руку ко рту, а он продолжил. - Это еще не все. Я тут встретил твою соседку. Аню Ермакову. Мы с ней иногда общаемся. Вот... Она сказала... Твоя мама вчера...умерла... Парень бросил на Таню испуганный взгляд. Он ожидал всего, чего угодно: слез, истерики, даже смеха. Но она молчала. Просто молчала… И просто упала...в обморок. В последующие дни с Лариной происходило что-то невообразимое и страшное. Таня впала в какой-то анабиоз. Она ничего не ела, почти не говорила, не двигалась. Михаил признал это тяжелой формой шока. Вполне нормальным психическим расстройством, при котором обычно людей определяют в клиники. Однако, не идя на крайние меры, он при помощи Юльки, как мог возвращал ее к жизни. Уже позже Ларина поняла, что не как таковая смерть матери, а общие потрясения послужили причиной такого состояния. А пока, Юля и Миша делали все возможное. Парень с помощью своих лекарств, девочка - часами лежа у нее на коленях. Наконец лед начал трогаться. Потихоньку-помаленьку общие труды и заботы сделали свое дело. А может быть - нечто иное... То, что Таня начала замечать, какой Миша замечательный и добрый. Какие у него красивые глаза. Как с ним хорошо и уютно, как за каменной стеной. - Зачем тебе это? - как-то спросила она. - Что? - он тут же подошел к ней, глядя прямо в глаза заботливым взглядом. - Ну все это. Я...мы с Юлькой. Чужие люди. Зачем? - Ну что значит, - растерялся парень. - Ну просто...просто. - Затем он поднял на нее ясный взгляд. - Просто я люблю тебя! Шок. Миг. И слияние губ. Сначала робкое. Затем уверенное, страстное. Требовательное - в жажде взять еще больше тепла и дать взамен. Их отношения развились стремительно. Они были скорее основаны на взаимопонимании и уважении, нежели на страсти. Тане было с ним легко и уютно. Спокойно и надежно, что так важно, когда тебя с трудом вытащили на берег из трясины. И теперь ты наслаждаешься воздухом, пеньем птиц – всем вокруг, что казалось потерянным и может спасти окончательно. Одно по-прежнему волновало Татьяну. Это Юлька. Нет на сей раз уже взрослая девочка не устраивала истерик или иных имеющийся в ее репертуаре сюрпризов. Это радовало и пугало одновременно. Хотя недобрые, болезненные взгляды с ее стороны не оставляли сомнений и повода для беспокойства и чувства вины. Поэтому, когда Миша сделал ей предложение руки и сердца, Таня не знала, как сказать об этом девочке. Даже смотреть ей в глаза, вернувшись домой. Но Юлька сама к великому ужасу или облегчению подошла к ней. - Боишься? - голос сзади заставил вздрогнуть. - Чего? - едва не подпрыгнула Таня, поворачиваясь к ней. - Ну как же, - насмешливый взгляд с горчинкой. - Новая жизнь всегда страшна. Семейная - еще страшнее. Таня вздохнула, опускаясь рядом с ней и беря ее руки. - Котенок. Ты прости меня. Я знаю, что тебе больно. И наверное не должна была этого делать. - Да ладно. Ты никому ничего не должна... - все равно больно, чертовски больно. Горько. - Я ведь знала. Можно сказать - более чем. Мысль озарила сознание. Таня подняла на нее изумленный, неверящий взгляд. - Так ты знала? Что он...любит меня? - губы не слушались. Юлька кивала наперед. - Но зачем? Зачем? - Так было надо. Он хороший очень. Он любит тебя. Он может дать тебе многое. Кто знает, что было б, если бы не он. Хотя...я не думала, что все зайдет так далеко, - на глубине глаз плеснула горькая, почти взрослая усмешка. - Что ты...тоже... - Юля опустила глаза, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. - А сейчас... Уже поздно. Ее слова звучали, как камень, упавший в пропасть. Приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию и от того - более горький. Горло сжало в железные тиски. И это, когда безумно хотелось говорить говорить, говорить, чтобы заглушить эту боль ненужными звуками. Нельзя. Бессмысленно. И от того - особенно горько. Стыдно. Больно - за них обеих. За то, что было решено не ей, а кем-то свыше. Только прижать ее к себе, заливаясь глухими, горькими рыданиями. - Прости...прости меня, - необъяснимое чувство вины рвало грудь. Такое, какого не должно верно быть и бывает только тогда, когда убиваешь любимого человека - пусть медленно, но неотвратимо. - Все, все, - девочка вырвалась из объятий, руками, как невидимым барьером прячась от Тани и своих собственных эмоций. – Иди, - детский, дрожащий голос казался совсем недетским. - Иди - надрыв не нарушал стали. В глазах, слишком умело для ребенка, прячущего слезы. Сердце ныло. Раскат грома свистел в висках о чудовищности ошибки, которая была совершена. И как самые роковые, они не поддавалась исправлению.