Репетитор

На плите бурно кипели креветки, рядом остывал рис, из гостиной о чём-то, связанном с экономикой, вещал голос телеведущего. Мидорима сидел за столом перед открытым ноутбуком. Он не проверял почту, не читал важную медицинскую статью и вообще не смотрел в монитор. Он пил чуть тёплый кофе и уже минут пятнадцать неотрывно следил за Такао, который копался в специях, задумчиво молчал и иногда напряжённо хмурился. Кажется, этот вечер с самого начала пошёл не так. Желание задать один-единственный вопрос — Что с тобой сегодня? — Мидорима настойчиво проглатывал уже второй раз, убеждая себя, что не его это, в общем-то, дело. Такао как-то заикнулся, что во время готовки всегда напевает какую-нибудь мелодию, потому что шеф-повар в его кафе поведал ему секрет хорошего блюда: еда заряжается энергией от того, кто её готовит, а любимая музыка — лучший из известных ему способов поднять настроение. И Такао был с ним полностью согласен. Но, видимо, не сегодня. За последние полчаса он не издал почти ни звука. Лишь меланхолично шарил по ящикам, холодильнику, что-то смешивал, пробовал на вкус, шустро чистил креветки и продолжал молчать. Мидориме в некоторые моменты думалось, закрой он глаза, и вовсе сидит здесь один. Эта тишина заглушала невнятный голос из телевизора, словно густая патока. Даже стук ножа, разделывающего упругое розовое мясо на мелкие кусочки, и то казался чем-то отдалённым. Кофе остыл окончательно. И Мидориме вдруг пришла в голову поистине абсурдная идея. Он сразу же попытался избавиться от неё, но пришла она так нагло, зацепилась, будто десятком лапок, и упрямо насупилась, говоря: «Я именно то, что тебе нужно!». И, посидев ещё некоторое время, нерешительно постукивая мыском по полу и терзая себя мыслью «Какого же чёрта ты собираешься делать, Мидорима Шинтаро?», он, наконец, встал и подошёл к Такао. — Давай помогу, — сказал Мидорима. Такао, едва не уронив нож, удивлённо задрал голову: — Поможешь? Мне? Можно подумать, на этой кухне еще с десяток человек, которым Мидорима мог бы предложить помощь. — Да, помогу тебе. С ужином, — пояснил Мидорима и неуверенно осмотрел кастрюлю с рисом, тарелку рубленых креветок, еще одну с каким-то соусом, пиалу с чистой кипячёной водой, свежие овощи и зелень в самом дальнем углу стола. Боже, ну что Мидорима собрался делать? Заняться готовкой? Это равносильно тому, что сигануть в кратер вулкана, где он будет барахтаться, как беспомощная рыбка на раскаленных камнях, вот что. — Ты же не уме… — Такао вовремя осёкся, буквально чувствуя, как резко напрягся Мидорима. — Не любишь готовить, — поправил себя он. — Ещё я не люблю кошек, но смирился с одной, которая поселилась у нашего супермаркета и нагло обнюхивает пакеты всех покупателей. Такао изумлённо похлопал глазами и осмотрел ингредиенты для блюда. Что-то он не рассчитал, задумался, сварил всю упаковку креветок и чересчур много риса. Такими темпами до ночи здесь простоит. — Ну, раз такое дело, — он быстро смешал соус с креветками и подхватил первую порцию тёплого риса, — тогда смотри и повторяй за мной. Это проще простого. Когда Мидорима с опаской коснулся едва остывшей рисовой кашицы и, лишь погодя, подцепил небольшую липкую горстку, Такао мысленно улыбнулся — всё же хирург должен беречь руки. Когда первая ложка креветок с соусом чуть не полетела на стол, Такао усмешку сдержал. «Будем считать, что сегодня он перетрудился на работе, провел очень длительную сложную операцию, и теперь у него просто дрожат руки от усталости», — убедил себя он и даже честно подумал, что так действительно могло быть. Но когда Такао, увлечённый аккуратной формовкой своего онигири и мыслями о нарастающем с каждой минутой аппетите наконец отвлекся и увидел, что держит в руках Мидорима, он сначала завис. Потом посмотрел на абсолютно сосредоточенного Мидориму, потом снова на его творение. И его слегка накрыло. — Шин, что ты делаешь? — лыба Такао граничила с приступом безудержного хохота. Мидорима замер на секунду. — То же, что и ты, — невозмутимо ответил он и продолжил сминать в руках рис. Такао с недоумением пялился на его онигири. — Шин, а тебе… — Такао запнулся, прокашлялся и вобрал побольше воздуха, чтобы задавить им рвущийся наружу смех. Уголки губ предательски подрагивали. — Тебе не кажется, что это немного не похоже на то, что делаю я? — Такао как бы невзначай указал взглядом на большое блюдо, где уже лежало два ровных симпатичных рисовых треугольника. Ещё смешнее Такао стало от буйного воображения, которое твердило, что его онигири испытывают невообразимое чувство гордости за своего создателя — Такао Казунари. В руках Мидорима педантично сминал, разминал и переминал снова и снова некое бесформенное месиво вперемешку с начинкой. Месиво сочилось сквозь пальцы густым соусом, капало на столешницу. Мидорима с совершенно спокойным выражением лица глянул на Такао, затем на его онигири, затем на свой в большой раскрытой испачканной ладони. — Немного не похоже, — согласился он. — Так зачем ты мнёшь так сильно? — Такао забрал из его рук этот шедевр кулинарии, положил в тарелку и взял новую порцию риса: — Давай, делай точно как я. И Мидорима делал. Почти. Не считая того, что начинки брал чуть больше, чем нужно, а руки сдавливал чуть сильнее. Намеренно. — Нет, ну это никуда не годится, — через три минуты заключил Такао, почти с жалостью глядя на очередного рисово-креветочного перекошенного колобка. — Ты что-то умудряешься делать не так, — он устроил второй инопланетный онигири рядом с насторожившимися земными собратьями. «Всё…» — мысленно вздохнул Мидорима. Вообще, в этом и была суть его безумной идеи. Он с трудом верил, что решился поступиться репутацией своего великого безукоризненного «Я». А всё ради чего? А всё ради того, чтобы Такао, которого он знает каких-то пару недель, но который уже в третий раз готовит ему ужин, отвлёкся от непонятных мыслей, перестал изображать немого и вновь улыбнулся, как раньше. Мидорима не мог сидеть спокойно, потому что не хотел верить, что Такао на самом деле такой, потому что чувствовал, что не может расслабиться, как прежде, пока не вернётся тот болтливый неугомонный мальчишка, который своим голосом, улыбкой и энергией заполняет безликую пустоту, давно коконом сомкнувшуюся вокруг серой повседневной жизни Мидоримы. — Ладно, давай так. Смотри, — тем временем Такао ополоснул руки от соуса, кивнул то же сделать Мидориме и, взяв его руку в свою, вложил в неё новую порцию риса. Мидорима напряжённо застыл. — Разминаешь в небольшую лепёшку, не слишком тонкую, — спокойно продолжал Такао, уверенно надавливая пальцами на рисовый комок. — Затем кладёшь в центр ложечку начинки. Не надо очень много, начинка в онигири — скорее изюминка, нежели основной ингредиент. Хотя… — он усмехнулся, — готовить можно как душе угодно. Поразмыслив не дольше секунды, Такао взял ещё одну порцию начинки, стёр капельку соуса о край пиалы и поднёс к губам Мидоримы. — Вот, попробуй, — он доверительно посмотрел в его глаза. — Ну же, это съедобно! Такао мог бы попробовать первым, чтобы показать, что опасаться тут нечего, но из чистого упрямства хотелось добиться доверия к себе, к своим словам. И он добился. Мидорима неопределённо хмыкнул и, даже глазом не моргнув, ухватил кусочек мяса в остром соусе с самого кончика чайной ложки. — Ну как? — искренне полюбопытствовал Такао. С аппетитом слопал оставшуюся на ложечке смесь, прикрыв глаза, с наслаждением замычал и без лишней скромности заявил: — Боже, да я гений кулинарии! А это — шедевр! Такао не заметил довольного, спокойного взгляда Мидоримы, не заметил чуть приподнятых уголков его губ. Он почему-то думал о том, что, если бы не его отчаянное желание стать хорошим юристом, он бы наверняка пошёл учиться в кулинарный. — Я же говорил, ты станешь прекрасным поваром, — между делом напомнил Мидорима, взял ещё порцию риса, уложил поверх начинки. — Показывай, как дальше. — Помощником повара, — поправил его Такао, вспомнив ту записку на салфетке и сообщение, от которого ходил до одури довольный. Да даже сейчас, мысленно вернувшись в тот день, не заметил, как заулыбался. — Но, всё равно спасибо. — Думаю, ты и поваром станешь отличным, — сообщил Мидорима без тени сомнения. Такао не ответил. Лишь улыбнулся шире, подцепил вторую руку Мидоримы, положил поверх будущего онигири. — Теперь сложи ладони лодочкой и потихоньку нажимай, — объяснил он, помогая придать правильную форму, и легонько надавил. — Вот так. Только не сильно. Мидорима наблюдал, как Такао старательно пытается донести ему технику приготовления элементарных онигири, как осторожно сжимает его руки в своих, как увлечённо объясняет что-то про форму этих рисовых шариков-треугольников, про рецепт правильной варки риса, про что-то ещё… Мидорима не слушал. На самом деле он пробовал готовить онигири ещё в школе. Выбрал их как один из самых простых рецептов, и тогда у него получилось вполне сносно. Ну, не считая недожаренного мяса. Но в то время это казалось ему первым маленьким успехом на пути к отточенным навыкам готовки. Это позже он осознал, что переоценил свои кулинарные способности. Мидорима бездумно смотрел на тонкие прядки длинной чёлки, на воодушевлённый профиль Такао, на ловкие пальцы, которые бережно обхватывают его руки. И понял, что опять не заметил, как полностью расслабился, как напрочь забыл обо всём, что за пределами этого дома, этой кухни. Сейчас существовал только момент, в котором Такао заботливо пытается научить его готовить онигири. — …поэтому лучше делать вот так. Всё понятно? — участливо поинтересовался Такао, и Мидорима только сейчас увидел в своих руках ровный красивый пухлый треугольник. А Такао ждал ответа. — Я… не запомнил, — произнёс Мидорима неуверенно, поправляя очки тыльной стороной кисти. — Ты шутишь?.. — Нет. Мидорима смотрел на озадаченного Такао со всей серьёзностью, на которую сейчас был способен. — Ты меня хоть слушал? — тот скептически приподнял брови. — Нет… — признался Мидорима. Да даже слушай он, всё равно не уловил бы сути. И он сам не понял, что впервые реально готов признаться в этом кому-то, кроме себя. Признаться, что в сфере готовки любая информация будто сквозь воронку утекала из его головы. Зато… Мидорима способен среди ночи перечислить всю таблицу Менделеева. И все кости и мышцы в теле человека. Это ведь может компенсировать абсолютную неспособность запоминать простейшие рецепты? Такао сокрушённо выдохнул. — Похоже, не один я сегодня рассеянный, — он провёл предплечьем по лбу, убрал щекочущую прядку. — Твой гороскоп случайно не в курсе, почему? И последние слова откровенно удивили Мидориму. Не думал он, что Такао помнит про гороскопы. — В прогнозе на сегодня не было ничего необычного, — сообщил он. — Ни для Раков, ни для Скорпионов. Такао задумчиво хмыкнул. Значит, Мидорима всё же запоминал гороскоп как минимум и для Скорпионов тоже. Забавно. — То есть судьба всего оставшегося вечера в наших руках, я правильно понимаю? — уточнил Такао. — В общем, да. — Ну что ж, — во взгляде Такао вдруг ожили игривые задорные смешинки. — Тогда предлагаю соревнование! — Чего? Какое ещё соревнование? — Мидорима с недоумением вытаращился в полные весёлого азарта серые глаза. — Кто сделает больше красивых правильных онигири! — торжественно возвестил Такао. — Даю тебе фору! — он поднял указательный палец перед собой. — Первые пять штук делаешь один, потом присоединяюсь я. — Я ни на что не соглашался, — запротестовал Мидорима. — Ты не принимаешь мой вызов? — Это нечестно! — Я дал тебе фору! Такао непреклонен. И Мидорима запоздало вспомнил о главном правиле общения с ним: категорически нельзя терять бдительность. Чёрт… Ну, это уже не смешно. Как один и тот же человек умудряется и позволить расслабиться, и одновременно держать в напряжении? Так же не бывает! Это полные противоположности, как такое вообще возможно? Вещь не может быть тёплой и холодной одновременно! — Ну что? — Такао вытащил с полки вторую большую тарелку и отметил время на часах микроволновки. — Ровно десять. Начнём? Мидорима уловил прыгающие искорки нетерпеливого ожидания в его взгляде и, по-настоящему безоружный против этого нрава, просто сдался. Со всеми потрохами. Поддался на дурацкую провокацию, на блеск серых глаз, на предвкушающую ухмылку, впервые в жизни позволяя себе пойти у кого-то на поводу. Но оно того стоило, удовлетворённо отметил Мидорима, когда Такао, в нетерпении потирая ладони и чуть ли не подпрыгивая на месте, дожидался завершения приготовления пятого онигири и с энтузиазмом принялся за готовку своих. Готовить на скорость не получалось. Одним из условий была правильность и аккуратность формы онигири, и Такао с лёгким замешательством отметил, что у абсолютно далёкого от кулинарии Мидоримы, который совсем недавно создал двух онигири-инопланетян, неожиданно начало получаться очень неплохо. Хотя, наверное, сложно повторить свои первые «творения», когда тебе буквально собственными руками показали, как и что надо делать. И тишина теперь не давила на виски. Решив, что готовить стоя после рабочего дня на ногах им вовсе не обязательно, они переместились за стол. Такао не стесняясь комментировал действия Мидоримы, наблюдал за более ловкими, нежели пять минут назад, движениями, одобрительно кивал и несколько раз повторял, что главное — усердные тренировки. Будь то спорт или приготовление рисовых шариков. Снова поднялась тема баскетбола. За прошедшие несколько дней Такао не раз прогонял в голове рассказ Мидоримы о временах старшей школы, о тех безумных матчах, которые заставляли замирать весь зал. Хотелось узнать больше, узнать, каково это, когда не знаешь исход игры до финальной сирены. Да, в годы его обучения в Шутоку был не один серьёзный и сложный матч, но складывалось ощущение, что после волны Поколения чудес весь баскетбол старших школ на время застыл, словно приходя в себя после сокрушительной силы тех гениев. И вновь до жути захотелось увидеть собственными глазами, как играют те, кто сотряс своим талантом весь Токио. — Шин, ты познакомишь меня с ними? — не спеша долепливая предпоследний онигири, напрямую спросил Такао. Если Мидорима всё же забыл, он без проблем ему напомнит. — Ты так этого хочешь? — уточнил Мидорима с сомнением. — Да, и ещё я хочу сыграть со всеми вами в баскетбол, — напомнил Такао и усмехнулся: — Посмотрю, как точно ты будешь бросать в кольцо после стольких лет перерыва. Мидорима откровенно задумался. Он и правда не знал, осталась ли его точность при нём. — Я не уверен, что у кого-то вообще хватает времени на баскетбол, — честно сообщил он. — Некоторые работают по тридцать часов. — Но вы ведь любите баскетбол, так? — вкрадчиво произнёс Такао. — А значит, есть шанс, что в один день вы сможете собраться вместе на дружеский матч. Мидорима тяжело вздохнул. — Один живёт на севере Японии, второй — за пятьсот километров к югу от Токио, третий постоянно летает по всему миру на фотосъёмки и модные показы… — спокойно перечислил Мидорима. — Если мы вдруг соберёмся, это будет… чудо. — Никогда нельзя терять надежды! — жизнерадостно возвестил Такао и, отложив онигири в переполненную тарелку Мидоримы, — в свою уже попросту не умещалось, — понёс использованные пиалы и кастрюлю в раковину. Дух сегодняшнего соперничества давно угас за интересными разговорами, за новыми воспоминаниями и обсуждением предстоящих встреч. Мысль о соревновании лишь позволяла сдержать аппетит, чтобы не уплести пару-тройку рисовых треугольников раньше времени. — Так-с… Сейчас я нарежу овощи, оформлю блюдо, и мы сможем попробовать, что тут наготовили. Мидорима мысленно усмехнулся. Вот что значит — будущий помощник шеф-повара. Пока Такао что-то колдовал с помидорами, салатом и зеленью, Мидорима навёл порядок, вымыл посуду, разложил ненужную больше кухонную утварь по ящикам и теперь стоял на входе в гостиную и бездумно — как заворожённый — любовался разноцветными огнями новогодней ёлки, так ярко сверкающей в полутьме. Казалось, он тысячу лет не испытывал этого ощущения. Будто кусочек чего-то волшебного и правда проник в его жилище, разбавил будничную серость своим предпраздничным теплом. От этого чувства становилось непередаваемо спокойно. — Всё готово, Шин! — оповестил Такао, и, обернувшись, Мидорима не без удивления увидел накрытый стол с огромным красивым блюдом из аккуратно нарезанных овощей и онигири по центру, двумя кружками горячего кофе, пакетом молока, но больше всего его поразило оригами из салфеток, которое крылатой птицей лежало на его тарелке. Это уже, скорее, профессиональная сервировка. По-домашнему. — Ого… — только и смог произнести Мидорима, разглядывая красоту, которую сотворил Такао. И когда успел только? А главное, опять ведь из ничего. — Нравится? — Ещё бы. — Конечно, если заменить кружки бокалами, а пакет молока — бутылкой вина, будет более эстетично, но по мне и так неплохо, — он пожал плечами и, широко улыбнувшись, церемонно выдвинул стул Мидоримы: — Прошу вас, присаживайтесь. — Чего это ты? — Мидорима откровенно напрягся от такого жеста. — Да что ж ты так пугаешься постоянно? Съем я тебя что ли? — Я не пугаюсь. Просто иногда не знаю, как реагировать на твои действия. — Ты слишком много думаешь, — подтрунил Такао, и Мидорима буквально увидел вместо него Кисе, который не так давно говорил примерно то же самое. — Расслабься и получай удовольствие. А может, они знакомы и сговорились, а всё, связанное с Такао, вообще план, чтобы заставить Мидориму пойти на Новый год? Нет… Что за чушь. — У-у-у… Вот и посидели, — Мидорима отвлёкся от своих «гениальных» догадок, посмотрел на Такао. Тот спохватился как-то неожиданно. — Метро скоро закроется, а мне ещё ехать сколько. Блин, я побежал. Мидорима растерянно посмотрел на часы. Начало первого! Как? Когда? Они ведь… даже не поужинали. И куда девать такое количество онигири? Они же столько старались. И стол накрыт. И две кружки кофе уже налиты. И вообще… — Подожди, Такао, — Мидорима решительно вышел в коридор. — Поешь спокойно и оставайся. Утром вместе поедем на работу. Такао обернулся, в смятении помолчал. — Эм… Ты уверен? То есть я, конечно, не против, но я не хочу тебя обременять и всякое такое… — О чём ты? Ты никого не обременяешь, — заверил Мидорима серьёзно. — Пошли ужинать. Такао проследил, как Мидорима скрывается на кухне, слышал, как он садится за стол. Ведь ничего страшного, если он останется ещё разочек? Тем более, Мидорима сам предложил. Такао усмехнулся себе под нос и вернулся на кухню. Теперь в его мыслях только обалденный сытный ужин, чашечка горячего кофе с молоком и уже почти родной мягкий диван в гостиной, заполненной огнями новогодней ёлки. *** Пламя жгло нещадно. Повсюду. Острыми оранжевыми языками облизывало стены, распарывало обивку дивана, рвало в клочья тяжёлые плотные шторы. Оно без устали красило белоснежный потолок чёрным, а прозрачный воздух — грязно-серым, смазывая всё происходящее в одно густое ядовитое пятно. Нет… Едкий дым мучительно резал глаза, заставлял слёзы течь не прекращая; тошнотворно горчил на языке и безжалостно душил, но Такао этого почти не чувствовал. Он стоял на одном месте, как вкопанный, и не мог отвести застывший калёный взгляд от своих родных. Те с последними придушенными криками о помощи медленно опускались на пол, закрывали глаза и переставали дышать. Почему?.. По щекам хлестнула острая жгучая боль, острее, чем окутавшее пламя. Кто-то снова отчаянно кричал. Огненное марево исказило воздух, очертания комнаты, Такао смотрел на бездыханные тела, на истлевающие клочки одежды, на багровые волдыри, раздувающие кожу. И когда заметил движение окровавленных губ на изуродованном лице младшей сестры, его сковал непреодолимый ледяной ужас. Его всё еще кто-то зовет. Но… Кто, если они все… Нет! — Такао! Перед глазами всё померкло, тело пронзило судорогой, будто Такао рухнул в небытие, в бесконечную пустоту. — Проснись, чёрт возьми, Такао, проснись! Такао распахнул глаза, дернулся, сел рывком. Он невидяще смотрел в пустоту и дышал так, словно вечность бежал от самой смерти. Тело колотила крупная дрожь, Мидорима — взволнованный и перепуганный — тряс его за плечи и выглядел так, словно только что бежал рядом с ним. — Такао! Ты слышишь меня?! Такао вздрогнул, ошалело посмотрел по сторонам: на одинокий цветок в углу, на огромный телевизор, на сверкающую новогоднюю ёлку… — Такао, — снова с тревогой позвал голос. И Такао узнал его. — Шин?.. — тихо, почти неслышно прошептал он. И Мидорима наконец различил в его взгляде осознанность и стремительно нарастающее недоумение. — Да, — выдохнул он с беспокойством. — Это был всего лишь сон, слышишь? Успокойся. Такао сидел неподвижно. Мидорима прижал его к себе, провел ладонью по затылку, по взмокшей спине, но Такао словно этого не заметил. Он дышал рвано, пытался унять дрожь, пытался совладать с помутневшим разумом. С пережитым когда-то страхом. Вновь. — Шин… — как в бреду повторил он, будто боясь, что тот исчезнет, и его снова поглотит свирепый беспощадный огонь. — Всё в порядке. Я здесь, — тихо утешил Мидорима, стараясь заглушить охватившую его панику. — Всё хорошо, Такао. И, похоже, Такао всё же смог почувствовать. Почувствовать прикосновения Мидоримы, потому что безотчётно прижался к нему, обнял трясущимися руками, вцепился в тонкую ткань домашней футболки. Поверил, наконец, что Мидорима здесь, рядом с ним. — Прости… — тихое, куда-то в плечо. — Я не хотел беспокоить тебя. Эти сны… Они… — Всё в порядке, — повторил Мидорима твёрдо, а у самого сердце стучало как бешеное. В глазах Такао за крошечный миг он разглядел такой ужас, точно сам побывал в его кошмаре. Плечом к плечу с ним, из последних сил стараясь найти выход, спасение. Такао отстранился внезапно, как от кого-то совершенно чужого. Отодвинулся назад, вжался в спинку дивана. — Прости, Шин, — вновь виновато прошептал он, вытирая нахлынувшие горячие слёзы. — Я… У меня бывает. Такое не всегда, просто так получилось и… Я не хотел тебя будить. — Всё в порядке, Такао, — ещё раз настойчиво повторил Мидорима. В груди остро щемило от этого беспомощного взгляда, от боли, что застыла на его лице. Такао снова попытался собраться, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Да. Я в норме, — шмыгнув носом, уже уверенней сказал он. Посмотрел на часы. Половина четвёртого. — Пожалуйста, иди спать. Нам скоро вставать. А Мидорима не шевелился. Лишь внимательно следил, наблюдал. — Шин, правда, я в норме, — продолжал убеждать Такао. Уцепился взглядом за край одеяла в своих руках, натянул на себя маску спокойствия. В конце концов, такое с ним уже не в первый раз. — Иди в постель, иначе на утро меня окончательно замучает чувство вины. — Не беспокойся об этом, — ответил Мидорима уверенно. — Пожалуйста, Шин… — Такао наконец осмелился посмотреть ему в глаза. — Иди. Со мной всё в порядке. Такао просил с такой грустью, что Мидорима на миг растерялся. Но собрался с духом — упрямо хотел верить ему — поднялся с места и, еще несколько секунд с сомнением посмотрев на сгорбленную спину Такао, всё же решился его оставить. — Если что-то понадобится, не стесняйся обращаться, — не колеблясь, сообщил он и почти бесшумно удалился в спальню. Оставшись в одиночестве, Такао выдохнул — шумно, напряжённо, — будто избавляясь от того груза, который обрушился на него взволнованными глазами Мидоримы. Он обессилено опустился на подушку, не обращая внимания на горящие от полученных ударов щёки, накрылся одеялом почти с головой и болезненно нахмурился. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Он не хотел создавать неудобства кому-то. Особенно тому единственному человеку, который так заботится о нём. Такао сжал край одеяла в кулаке и всё же заставил себя прикрыть глаза. Осталось из последних сил напрячь воображение и представить картину, которая закроет собой весь кошмар необъятного пламени. Картину, которая за последнее время не раз спасала его от этих чудовищных снов. Гул болельщиков. Баскетбольная площадка. Рыжий шершавый мяч. Лучший, самый быстрый и точный пас прямо в руки. Безукоризненный бросок через всё поле. Три очка. Искреннее восхищение и… улыбка Мидоримы. *** — Да. Во сколько? — Мидорима стоял посреди прихожей, плечом прижимал телефон к уху и задумчиво смотрел под ноги, вслушиваясь в торопливую речь заведующего детским отделением больницы. — Хорошо, я дождусь его, — расправив манжеты, он перехватил телефон рукой. — Не за что. Мидорима нажал на иконку отбоя и убрал мобильный в карман брюк. — Мне придётся задержаться, — безрадостно сообщил он уже одетому Такао. — Попросили передать документы для клиники. — Я понял, — куда-то в воротник куртки пробормотал Такао и даже не поднял глаз. Мидорима сдержанно выдохнул. Всё утро Такао более чем неразговорчив. К моменту, когда заверещал будильник на его телефоне, Мидорима уже разогрел завтрак и заваривал крепкий кофе. А затем сидел за столом и ждал, когда появится Такао. Но он не появлялся. Когда подогретые онигири почти окончательно остыли, Мидорима не выдержал и всё же заглянул в гостиную. Такао стоял у окна, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел то ли на верхушки деревьев в неярком свете низких фонарей, то ли в никуда. — Ты идёшь завтракать? — Спасибо, я не голоден, — не поворачиваясь, вяло ответил он. — Надо поесть. Тебе весь день на ногах стоять. Такао всё-таки неохотно обернулся. Правильно он сделал, что не стал включать свет. Очень не хотелось видеть утомлённое лицо Мидоримы. В тот момент он и правда совсем не думал о еде, но тон голоса Мидоримы был убедителен. Наверное, так же убедителен, как взгляд Такао, когда он заявился сюда с твёрдым намерением собрать новогоднюю ёлку, которая сейчас безжизненным тёмным пятном стояла в углу рядом с телевизором, тускло отражая свет из коридора лишь в игрушках и мишуре. — Пойдём, — мягко, но настойчиво попросил Мидорима. — Поможешь мне немного приуменьшить запас онигири. — Возьми с собой на работу. Будет, что перекусить в перерывах, — монотонно отозвался Такао. — Ты можешь сделать то же самое, — не унимался Мидорима. И Такао пришлось уступить. Сил на какие-то, пусть и самые мелкие споры, как и на разговор, не было совсем. В итоге Такао с трудом запихнул в себя один онигири и половину кружки кофе, думая лишь об одном: Мидорима выглядел ужасно. Покрасневшие глаза выделялись на сером лице, синие тени тяжело легли на нижние веки, и Такао с каждой минутой винил себя всё больше. Лучше бы вчера он поехал домой… Чтобы не терпеть напряжённую тишину в ожидании, пока Мидорима доест, Такао решил собрать для него обед и уложил несколько рисовых шариков в небольшой пищевой контейнер. А под упрямым взглядом бдительного Мидоримы собрал ещё одну порцию для себя, запихнул в рюкзак и смирно ждал, молча покусывая нижнюю губу. Мидорима не задавал лишних вопросов, не упоминал о произошедшем ночью и вообще никак не выказывал хоть малейшую озабоченность случившимся. Не в его это привычках, да и по Такао всё и так понятно. Его мучают кошмары, время от времени терзая беспокойным сном, — распространённое последствие перенесённого удара судьбы. Сейчас переживает, но рано или поздно это пройдёт. У всех проходит. — Ладно, я поеду, — Такао поправил рюкзак, накинул капюшон и шагнул к двери. — Стой, — Мидорима открыл дверцу шкафа, потянулся на верхнюю полку. — Возьми. Когда он обернулся, Такао конкретно растерялся. — Чт… Что это? — Её подарила мне сестра, но… Я такое не ношу, разумеется. Такао нерешительно принял полосатую серую шапку с небольшими ушками. У него… была очень похожая в старшей школе. — Если ты так и будешь ходить раздетый, скоро сляжешь, и ни кафе, ни занятий тебе не видать. А сейчас тебе нужно выкладываться на полную, разумеется. — Я… — Только не спорь, — моментально прервал его Мидорима. И снова Такао понял, что особого выхода у него нет. Да и Мидорима прав. Наверняка не упустил из внимания, что пару раз за вечер Такао одолевал кашель. Он неуверенно прижал шапку к груди и молча кивнул. Только внутри так неприятно скреблось немое чувство стыдливого смущения, что хотелось провалиться под землю. Или хотя бы спрятаться от внимательных зелёных глаз. — Теперь иди, а то опоздаешь, — поторопил Мидорима. И Такао был ему благодарен. Хотя опоздать он по определению не мог — график у них в кафе относительно свободный, главное, отработать положенные часы. — Спасибо, — он всё же натянул шапку на голову, а следом вновь накинул капюшон. Стеснялся того, что принял очередную помощь. — Не за что. «Есть, за что, Шин» Когда дверь захлопнулась, Мидорима прикрыл глаза и шумно выдохнул. Он закрыл шкаф, вернулся на кухню, привычным движением включил чайник и выглянул в окно. Да, сейчас Такао чувствовал себя виноватым, но через пару часов, — Мидорима надеялся, — он уже не будет так зациклен на такой несущественной проблеме, как ненадолго прервать чей-то сон, а позже, возможно, и вовсе забудет об этом. Когда за окном появился знакомый силуэт, Мидорима проводил его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. Глаза неприятно царапал воздух, Мидорима снял очки и устало провёл ладонью по лицу. Нужно выпить ещё кофе, и покрепче. В конце концов, после произошедшего ночью он так и не смог уснуть.