Репетитор

Пятничный Токио медленно укрывало белым. Хрупкие искристые снежинки с самого утра сыпали как мука из сита. Яркие солнечные лучи игриво прыгали по навалившим рыхлым сугробам, взбирались по деревьям и заглядывали в приоткрытое окно небольшого кабинета. Мидорима сидел в кресле, вертел в руках маленькую жёлтую свечку — сегодняшний счастливый предмет — и думал, что стоило бы, наверное, снова начать покупать талисманы побольше. Эти крохотные игрушки явно не справлялись. В дверь постучали три раза — так тихо, словно и вовсе не хотели заходить. — Прошу прощения, Мидорима-сенсей, — в узкую щелку протиснулась кучерявая макушка, а следом показалось смуглое европейское лицо. — Я тут принёс вам… — молодой интерн неуверенно переступил порог, торопливо прошагал к столу и положил перед Мидорима его мобильный. — Вы забыли в ординаторской. Мидорима безразлично посмотрел на телефон, потом — на мальчишку. И по его испуганному виду понял, что тот действительно очень не хотел сюда заходить. — Ещё раз извините за беспокойство! — протараторил он и, сложив руки по швам, поклонился с таким преувеличенным почтением, что чуть не стукнулся головой о стол. — С вашего позволения, я вернусь к работе! Он разогнулся так же резко, как согнулся, пулей вылетел из кабинета, при этом умудрившись закрыть дверь аккуратно, почти бесшумно. Тишина снова заменила воздух. Джейк — студент по обмену из Америки — прилежный ученик и, как говорилось в рекомендательном письме, один из лучших интернов Огайо, приехал в Японию, чтобы «учиться у лучших». Вчера, в четверг, Мидорима слышал этот воодушевлённый вопль три раза, пока заполнял бумаги у стойки регистратуры, а потом еще два после того, как главный врач клиники представил Мидориме его новых ординаторов. Мидорима с самого утра чувствовал, что этот четверг станет непростым. И он не ошибся. Когда после почти бессонной ночи он добрался до работы, первым делом его встретили новости о раскуроченной машине скорой помощи, в которую влетел грузовик. Оба фельдшера в тяжёлом состоянии, пациент скончался на месте от обширного кровоизлияния в мозг. Дежурные хирурги задержались после ночной смены на три с половиной часа. Мидорима бы предложил свою помощь, но к моменту его прихода операции почти завершились, а в гостеприимных стенах больницы его терпеливо ждали пять новых ординаторов, которых по каким-то непонятным причинам перевели из соседней клиники в конце года. Но Мидориму это не сильно заботило: манипуляции вышестоящего начальства — не его дело. Одним из новоприбывших стажёров стала девушка с настолько отвратительно-писклявым надрывным голосом, что кровь была готова не просто хлынуть из ушей, а ещё стремительно утечь за пару километров от клиники. Вторым оказался тот самый Джейк, который сначала произвёл неплохое впечатление довольно грамотным произношением на японском, но уже через десять минут Мидорима почувствовал странное кровожадное желание свернуть ему шею. Джейк не замолкал настолько никогда, что ещё до того, как Мидорима успел заполнить первую историю болезни, стало ясно — с такой беспрерывной практикой языка просто невозможно говорить по-японски плохо. Этот четверг совершенно точно будет тяжёлым, убедился он. После двух обходов в отделении реабилитации и десятка простых вопросов своим ординаторам Мидорима понял, что даже на втором курсе медицинского уже знал столько, сколько они на последнем. Ну, может быть, лишь Джейк подавал признаки разума, но его Мидорима не спрашивал намеренно. Две минуты тишины и отдыха от него были просто необходимы. Мидорима пару раз задавался вопросом, в какой момент научился быть таким терпеливым. Когда в столовой под перешёптывания и косые взгляды молодых будущих хирургов Джейк, лучезарно улыбаясь, подсел к Мидориме за столик и начал расспрашивать, видимо, обо всём, что только взбредёт в его кучерявую голову, при этом не стесняясь чавкать и говорить с набитым ртом, Мидорима мысленно выдохнул и воспользовался давним советом Мияджи: отсчитал надоедливому ординатору лимит раздражающих поступков — три. Джейк испуганно вывалился из-за стола со своим подносом уже через полторы минуты. С тех пор никакого лишнего звука или движения с его стороны замечено не было. Правда, в тот момент в столовой, в общем-то, все окружающие столики напряглись. Когда грозный бас обманчиво-спокойно произносит: «Ещё одно слово — и ты сам станешь объектом тренировок своих товарищей-недоучек», тут волей-неволей поджилки затрясутся. Особенно, если у хозяина этого голоса и вид напоминает изголодавшегося по убийствам маньяка. Ничего личного. Просто Мидорима на самом деле не так уж терпелив. В течение следующих двух часов уединения со стопкой служебных документов, составления и согласования расписания хирургического отделения на конец месяца Мидорима всё же успел подумать, что одиннадцатое место в рейтинге Зодиака оказалось не таким уж и страшным. Поступивших пациентов значительно меньше. Видимо, люди переобули, наконец, машины в зимнюю резину, и теперь на дорогах стало гораздо безопаснее. Кроме того, из отъезда вернулся ещё один хирург — опытный мужчина сорока лет, что заметно разгрузило Мидориму. Он даже вспомнил про обещание поговорить с Мияджи по поводу небольшого отдыха. Мысль не столько о весёлом проведении праздников в компании старых товарищей, сколько о возможности выспаться, и, желательно, за все последние месяцы или год, радовала, основательно подталкивая выбить себе отпуск. Мидорима даже смог представить, как будет просыпаться без будильника, потом проваляется в сонной дрёме ещё полчаса, пока измотанный организм не поймёт, что достаточно отдохнул. А после Мидорима возьмёт с прикроватной тумбочки книгу и ещё два-три часа будет просто лежать и наслаждаться чтением, погрузившись в выдуманный мир любимого писателя. Если бы лет десять назад ему сказали, что в двадцать пять он сможет позволить себе подобный ленивый отдых, он бы презрительно фыркнул. Но, некоторые вещи с течением времени всё же меняются. И поэтому Мидорима с заметным воодушевлением распечатывал два экземпляра графиков для хирургического отделения. В одном из них у него был отмечен отпуск на две недели. А потом случилось непоправимое. *** «Время смерти — 19:23», — как сквозь вату оповестил голос медсестры. Писк кардиомонитора — беспрерывный, ровный — врезался в мозг металлическим прутом и с каждой секундой вонзался всё глубже. Идеально ровная зелёная линия на маленьком экране ползла справа налево, и, глядя на неё, Мидорима не мог поверить, что вот-вот, и она не запрыгает снова в стабильном ритме живого сердца. Когда Мидорима был стажёром и ассистировал на операциях, он пару раз обращал внимание, что после смерти пациента кто-нибудь из персонала приободряюще дотрагивался до плеча хирурга и тихо произносил что-то вроде «у него было слишком мало шансов». Тогда Мидорима с укором косился на этих людей. Врач — тот, кто клещами вытаскивает человека с того света, и он не должен думать о скудных шансах на успех. Врач просто делает всё, что может. Но вчера, в тот момент, когда медсестры снимали трубки и капельницы с безжизненного тела девушки — пациентки Мидоримы, — когда он просто был не в силах оторвать взгляд от её лица, словно окаменел, — он впервые понял, как бы помогала ему хоть какая-то поддержка со стороны. Но в операционной стояла гробовая тишина. Лишь короткие шорохи проводов и копошение медсестёр разбавляли её. Двое ординаторов вовсе бесшумно отодвинулись в угол, будто пытались отдалиться от вошедшей в комнату смерти. Первая же операция в присутствии стажеров оказалась провальной. Слишком трагично даже для одиннадцатого места в рейтинге Зодиака. И сегодняшнее четвёртое оказалось ничуть не лучше. — Итак, господа, подведём итоги, — главный врач клиники, доктор Омайо — пожилой и ответственный мужчина, грамотно руководящий больницей уже двадцать лет, — обратился к присутствующим в зале коллегам. Патологоанатомическую экспертизу провели утром, и теперь состав медицинской комиссии готов представить сидевшему неподвижно Мидориме заключение проведённого обследования. — Девушка, тридцать один год, обращалась к нам два месяца назад. Была обнаружена наследственная патология сердечно-сосудистой системы — ишемическая болезнь сердца, — доктор Омайо методично зачитывал анамнез пациента. — При обследовании выявили кальциноз аорты, операцию назначили на следующий месяц. Вчера вечером почувствовала жжение и пульсирующую боль в пояснице, поступила с кровотечением в брюшной полости в 18:45. Доктор Мидорима-сан диагностировал разрыв аневризмы брюшной аорты и в отсутствие специалиста по сосудистой хирургии принял решение начать срочную операцию самостоятельно, чтобы поддержать жизнь пациента до прихода сосудистого хирурга. Всё верно? — обратился он к Мидориме. — Верно, — ответил тот сдержано. — Я попросил немедленно вызвать доктора Агито, но из-за большого риска летального исхода было необходимо немедленно остановить кровотечение, — Мидорима повторил ранее сказанные слова. — Да, — подтвердил доктор Омайо. — В процессе операции пациенту перелили два с половиной литра крови. После остановки кровотечения давление пациента и другие жизненные показатели начали возвращаться в норму. Однако через четыре минуты произошла остановка сердца, — доктор Омайо перелистнул страницу. — В связи с нагрузкой на сердечно-сосудистую систему в процессе лапаротомии ишемическая болезнь привела к внезапной коронарной смерти. Реанимировать пациента не удалось. Патологоанатомическая экспертиза не выявила халатности и недобросовестного отношения в работе хирурга Мидоримы Шинтаро. Присутствующие врачи молча кивали. Доктор Омайо закрыл папку и сел на своё место во главе стола. — Ну что ж, Мидорима-сан, — он глубоко вздохнул, посмотрел на Мидориму. Напряжение одолевало, сердце колотилось в груди. — Вчера вам пришлось сделать сложный выбор. Вы решили провести операцию в той сфере, с которой не так хорошо знакомы хирурги общей практики. — Да, — согласился Мидорима. Хоть он и знал прилично больше среднестатистического хирурга общей практики, сосудистую хирургию он изучал самостоятельно. И полученные из десятков учебников знания ему вчера никак не помогли. — Это весьма непростой случай: из-за задержки доктора Агито на другой операции вам пришлось принимать решение и взять на себя очень большую ответственность. Сердце Мидоримы сжалось, замерло в ожидании. Он оторвал взгляд от полированной столешницы и посмотрел на доктора Омайо. — Тем не менее, Мидорима-сан, — главный врач внимательно следил за Мидоримой, выдержал его пристальный взгляд. Должно быть, он тысячи повидал таких на лицах молодых специалистов. — В сложившейся ситуации вы лишь попытались спасти пациенту жизнь. Члены комиссии не видят никаких признаков ошибки при исполнении вами профессиональных обязанностей, — главный врач обвёл взглядом коллег, и те вновь дружно закивали. — Вы приняли единственно верное решение, дали пациенту шанс. Этим мы тут и занимаемся каждый день. Доктор Омайо мягко улыбнулся, и вместе с этой улыбкой Мидориме показалось, что его опустошило изнутри. Тело сделалось ватным. Тяжелые руки и плечи будто вовсе отделились и исчезли. Мидорима бесшумно выдохнул. — На этом заседание нашей комиссии объявляю оконченным, — произнес доктор Омайо бодро. — Уважаемые коллеги, вы можете быть свободны. Всем спасибо! Гомон учтивых «и вам спасибо, доктор Омайо-сан» заполнил кабинет. И едва оказавшись за дверьми конференц-зала, персонал поспешил звонить коллегам-друзьям, чтобы сообщить, что совещание, наконец, окончено, благо случай не слишком запутанный, и теперь пора спешить на обед, пока в буфете не разобрали свежую выпечку. Мидориме звонить было некому. Да и не очень хотелось. Думать о чем-то вообще не получалось, голова совершенно опустела. Совет клинико-анатомической комиссии счёл действия Мидоримы обоснованными, но это едва ли радовало. Оказалось, напряжение никуда и не улетучилось, а лишь скрылось под минутной волной смутного облегчения. А теперь медленно превращалось в глухую апатию. Мидорима знал, на что идёт, когда держал в руках скальпель и делал надрез. Однако он так и не смог спасти чужую жизнь. Жизнь матери-одиночки. И теперь маленького мальчика четырёх лет, который вчера весь вечер играл с лаборантами в детском отделении, ждёт не самая простая судьба. *** Мидорима взял принесённый Джейком телефон, безразлично провёл пальцем по экрану и посмотрел на то место, где уже не особо надеялся увидеть значок конверта. Его и не было. А это означало, что со вчерашнего дня телефон Такао так и не вернулся в зону действия сети. Мидорима звонил ему вечером, просто хотел отвлечься, хоть ненадолго забыть лицо девушки, жизнь которой ему не удалось спасти. Хотел спросить Такао, как у него дела. В конце концов, утром он выглядел чересчур поникшим. Ничего ведь нет такого в том, чтобы поинтересоваться его состоянием. Возможно, ему тоже не хватает простой человеческой поддержки и понимания, которые так нужны самому Мидориме. Однако всё, что оставалось вчера, — это задумчиво сидеть на кухне и наблюдать за разноцветными отсветами гирлянды, мерцающими на дверце холодильника. Маленькие цифры в верхнем правом углу дисплея гласили 14:41. Симметрия, отметил Мидорима и задался вопросом, мог ли скрываться за этими электронными пикселями какой-то знак. Мидорима прикрыл глаза, сжал пальцами переносицу под очками и мысленно себе посочувствовал: до такого жалкого состояния он докатился впервые за всю жизнь. Телефон в ладони завибрировал почти незаметно, звук и вовсе остался выключен после утреннего собрания комиссии. Экран замигал большим анимированным конвертом. Ну неужели, наконец-то появился, успел подумать Мидорима и даже вспомнил, какие фразы вчера подбирал для более-менее адекватного начала диалога. А потом прочел автоматическое уведомление, сообщающее, что до конца расчётного периода интернет-услуги осталось три дня, с предложением оплатить нужную сумму с помощью банковской карты через новое удобное приложение. И Мидорима понял, что так дело не пойдет. Наверняка что-то просто дало сбой у них там в компании телефонного оператора, вот и сообщения не доходили. Значит, Такао может быть не в курсе, что ему кто-то звонил. Что ему звонил Мидорима. Поэтому нужно просто позвонить ещё раз и… «Вызываемый абонент временно недоступен. Попробуйте перезвонить позднее», — неизменно произнёс электронный женский голос, и звонок оборвался. — Очень смешно… Мидорима поднялся с кресла, взял из шкафа пальто. Теперь в клинике достаточно квалифицированных специалистов, да и какие-никакие ординаторы всё же способны помочь хотя бы в элементарных вещах. Поэтому Мидорима может себе позволить ненадолго отлучиться. *** Мидорима злился. Решительно шагал по заснеженной улице, выше подбирал шарф, изредка морщился от летящих в лицо снежинок и продолжал злиться, сам не зная, почему. То ли выключенный телефон Такао раздражал, потому что не позволял поговорить с тем, кого когда-то очень хотелось заткнуть, а сейчас Такао казался единственным, кто действительно способен помочь, способен отвлечь, забрать всё внимание, перетянуть на себя мысли. То ли привыкший к самым разным неурядицам Мидорима, повидавший достаточно за свою врачебную карьеру, упрямо гнал от себя мысли, что с Такао что-то могло произойти. Особенно если вспомнить, каким угрюмым и задумчивым он был в последний раз. Мало ли, по невнимательности не заметил летящий на него автомобиль. А может, просто судьба, что всегда была столь благосклонна к такому верному почитателю гороскопов, как Мидорима, решила поиграть в игры, посмотреть, как он будет вести себя, когда на него навалится всё разом. От этой мысли становилось не по себе. Рука в кармане крепче сжала маленькую жёлтую свечку. Если сегодня Мидориму ожидают ещё какие-то сюрпризы, он хотя бы будет знать, что сделал всё, что мог. Что выложился на полную. Уже знакомый звон колокольчиков противным эхом забренчал в ушах. Мидорима вошёл в кафе, не заботясь о том, что частично напоминает снеговика, и сразу же осмотрелся. Посетителей было достаточно, а вот Такао не видно. Может быть, он сейчас на кухне помогает повару с каким-нибудь блюдом? — Добрый день, — сбоку неожиданно появилась официантка. Её лицо показалось отдалённо знакомым. Вроде бы, в прошлый раз именно она занималась украшением зала. — Прошу вас, выбирайте место и присаживайтесь, — девушка улыбнулась и жестом руки обвела зал. — Я ищу… — заговорил Мидорима решительно, но осёкся. Спросить напрямую? Или того хуже, попросить позвать Такао? А если подобное запрещено и считается нарушением? А потом Такао получит выговор или даже штраф. — Ищете? Кого? — переспросила официантка, хлопая густо накрашенными ресницами. — Или что? Потеряли что-то? И Мидорима понял, что если сейчас же не возьмет себя, свои мысли и вообще жизнь в собственные руки, то скоро превратится в какую-то бесхарактерную размазню. — Я ищу… Место, где можно выпить вкусного горячего кофе, — Мидорима провел ладонью по волосам от макушки ко лбу. Рука намокла. — Видите ли, на улице совсем наступила зима. Он попытался улыбнуться, но ничего не вышло. Мидорима не умел строить искусственно наигранные эмоции. Никогда. — Ах да, понимаю! — официантка рассмеялась кокетливо. — Пожалуйста, располагайтесь, я сейчас принесу вам меню. Выбрав столик, из-за которого лучше всего видно проход на кухню, Мидорима аккуратно отряхнул пальто от растаявшего снега, повесил на вешалку и сел, мельком поглядывая в принесённое меню, больше отслеживая все передвижения персонала. Так или иначе, когда Такао выйдет, он и сам непременно заметит Мидориму. Трудно не заметить двухметрового человека, сидящего почти напротив кухни. — Что будете заказывать? Мидорима оторвал взгляд от двери и посмотрел на вновь подошедшую официантку. А потом понял, что уже с минуту сидит неподвижно, не листает меню, и, естественно, любой добросовестный и внимательный работник решит, что клиент определился с выбором и готов заказывать. — Кофе, пожалуйста. С молоком, — попросил Мидорима, особо не задумываясь. Девушка быстро сделала запись в блокноте. — Ещё что-нибудь? — вежливо поинтересовалась она. — У нас сегодня новые блинчики с сёмгой. Идут прямо нарасхват. Безумно вкусные! Желудок предательски стянуло. Последний раз он ел блинчики с сёмгой… где-то года три назад. А ещё, сегодня он не обедал. И почти не завтракал, несмотря на внушительный запас онигири в холодильнике. — Давайте блинчики, — выдохнул он вместо привычного отработанного «нет», которое уже на автомате готово было сорваться с языка при любом удобном случае. — Ваш заказ: кофе с молоком и блинчики с сёмгой, — повторила она и улыбнулась шире. Это потому, что смогла продать дополнительную порцию? А глаза у неё так светятся тоже от этого? — Через минуту я принесу вам приборы. Официантка не то чтобы уж слишком воодушевлённо ушла — она просто упорхала. Странная какая, подумал Мидорима. А когда спустя пятнадцать минут соизволил перестать гипнотизировать дверь кухни и решил подсчитать количество персонала, то, мысленно произнеся «три» на той самой совсем странной официантке, поймал на себе сверкающий заинтересованный взгляд и смущённую улыбку. И до него дошло. Флиртует… Она с ним флиртует. Официантка смотрела на него почти беспрерывно, уже в сотый раз протирая и без того отполированные пивные бокалы. На Мидориму не раз заглядывались девушки, ещё в университете он был популярен, а когда стал уважаемым хирургом в своей первой клинике — и вовсе научился воспринимать внимание молодых медсестёр с иронией. Ведь ему — человеку, фактически женатому на работе, — противоположный пол почему-то уделял внимания больше всего. В то же время Мидорима познал и другую сторону медали. Старшие врачи, проработавшие уже не один год, откровенно ревновали «своих дам» к «новому выскочке» и не стеснялись это демонстрировать. Стадное чувство диких животных — сделал вывод тогда Мидорима и, самодовольно хмыкнув, собрал весь низкоразвитый коллектив с ущемленной гордостью в один мятый комок и точным трёхочковым забросил в урну с надписью «мусор». У Мидоримы есть работа и книги. Больше ему ничего не нужно. С этим убеждением он успешно жил по сей день и не собирался ничего менять. Ещё раз с разочарованием посмотрев на злополучную дверь кухни, которая пропускала через себя кого угодно, только не Такао, Мидорима отпил кофе и кивнул официантке. Та, поспешно бросив все «важные» дела, поправила блузку и через пять секунд уже стояла рядом. — Желаете что-то ещё? — любезно поинтересовалась она, вынимая из кармашка красного фартука блокнот и авторучку. — Да. На самом деле… — Мидорима повертел чашку на столе, поразмыслил. Затем поднял взгляд и, увидев сияющие предвкушением глаза, решил, что сегодня надо будет посмотреть расположение планет. Он всегда делал так, когда в жизни начинали происходить особо странные вещи. Сейчас он собирался бессовестно воспользоваться вниманием этой официантки в личных целях: — Позвольте узнать, — Мидорима помедлил, прокрутил слова на языке, стараясь распробовать заранее. — Пожалуйста, спрашивайте что угодно! — торопливо подтолкнула девушка и засияла еще больше. — Сколько официантов у вас работает в смену? Девушка на мгновение обескуражено застыла и следом машинально оглянулась на своих коллег. — Эм… Трое, — неуверенно ответила она, но собралась и снова улыбнулась. Наверняка решила, что к ним пожаловал богатый клиент, который, например, выкупит кафе. И сделает её администратором. И в жёны возьмёт. А позже она будет наигранно отказываться уйти с работы и жить в своё удовольствие где-нибудь в пентхаусе. А еще позже забудет об этом кафе за каждодневным шопингом в лучших токийских бутиках. Мидорима мысленно вздохнул. — У вас работает Такао Казунари. Скажите, его сегодня нет? — А, Такао? Нет, вчера ему нездоровилось, шеф дал ему отгул. А вы хотели его увидеть? Я могу передать ему ваши слова, как только он… — Нет, — устало прервал Мидорима. — Всё в порядке, не беспокойтесь. Мидорима попытался себя успокоить. Вероятно, Такао просто заболел, выключил телефон и дрыхнет под тремя одеялами. Идиот… Говорили же ему не мотаться по улице без шапки. А теперь лишь оставалось ждать, когда он поправится. И надо бы перестать названивать. Может, просто кинуть сообщение? — Я могу быть вам ещё чем-то полезна? — после недолгой паузы заботливо спросила девушка. — Да. Принесите, пожалуйста, счёт. *** Давно Мидорима не шёл от остановки до дома вот так. Не замечая прохожих вокруг, засунув руки в карманы пальто, глядя только себе под ноги. Наваливший за последние два дня снег хрустел под подошвой, и Мидорима бездумно слушал этот монотонный хруст. Наверное, дети бы радовались, если бы снежные сугробы не рассыпались, словно пенопласт на ветру. Тогда бы детские площадки и поляны в скверах и парках были уставлены наряженными снеговиками. А так лишь гладкие белоснежные волны растекались по округе, отражая в себе искусственный свет фонарей. Штиль в Токио. Слишком тихо. Мидорима прошёл в калитку мимо будки охраны, не отреагировал на вежливое приветствие мужчины в форменной одежде. Вокруг всё еще слишком тихо. Внутри — тоже. Только очень отдалённый писк кардиомонитора звучал на периферии сознания, но стоило Мидориме обратить на него внимание — безжизненное лицо пациентки вновь появлялось перед глазами. Если бы он знал больше, возможно, смог бы спасти её, время от времени думал Мидорима, но потом снова прогонял в голове всю историю болезни и данные патологоанатомической экспертизы и понимал: эта пациентка находилась в первой группе риска по сердечно-сосудистым заболеваниям. Даже опытный врач, скорее всего, не смог бы ничего сделать в той ситуации. Мидорима хотя бы попытался. Он зашёл в подъезд, вызвал лифт. Смутно припомнил, что ещё года три назад всегда ходил пешком. А сейчас безразлично осмотрел рельеф краски на стене, гладкие перила. И сокрушенно выдохнул. Что я делаю, посмотрев правде в глаза, спросил себя он. Зная, что ни в чём не виноват, что всё сделал правильно там, в операционной, он все равно пытался себя оправдать. Мидорима не знал, почему так происходит. Он всегда выкладывался на полную, всегда отдавался делу, но сейчас его грызло изнутри какое-то мелкое противное зубастое существо, ни на минуту не давая покоя. Это одновременно раздражало и огорчало. Когда двери лифта открылись, Мидорима заторможено оторвал взгляд от ступенек. И увидел перед собой лишь серые глаза, которые смотрели на него не менее удивленно, чем он на них. — Такао? — Эм… Привет. Такао как-то сразу подобрался, напрягся, неуверенно вышагнул из лифта. — Ты ко мне заходил? — поинтересовался Мидорима с недоумением. Насколько ему было известно, в его подъезде Такао клиентов не нашел. — Нет. Меня порекомендовали семье на пятнадцатом этаже. Я от них. Такао живой, здоровый, поправил куртку, что-то поискал в карманах, проверил молнию. Делал всё что угодно, только бы занять руки и спрятать глаза. — Я сегодня заходил в кафе, — сообщил Мидорима, наблюдая за неловкими преувеличенными копошениями. — Мне сказали, что ты заболел. Взгляд Такао не выражал ничего, он посмотрел в ответ и снова опустил голову. Толстовка под рукавом куртки, видимо, совсем неудобно замялась. Такао всё пытался её расправить. — Уж не думаю, что там каждого посетителя заранее оповещали, что я отсутствую, — безразлично отозвался Такао. — Ты искал меня? — Вообще-то, да, — ответил Мидорима невозмутимо. — Что с твоим телефоном? — Зарядка вчера умерла. От последнего слова плеча коснулась невидимая прохладная тень. Ирония судьбы. У Такао вчера тоже кто-то умер. — Где твоя шапка? — следом задал вопрос Мидорима, продолжая отслеживать каждое неуклюжее движение Такао. Непонятное раздражение медленно сгущалось внутри. Такао поднял голову. Казалось, твёрдый непреклонный взгляд Мидоримы просто пригвоздил его к воздуху, он помешкал не больше секунды, прикусил щёку. — В портфеле, — скомкано пробормотал он. — И это твоя шапка. — Я тебе её дал, чтобы ты в портфеле таскал? От Такао не ускользнуло промелькнувшее в голосе Мидоримы недовольство. Ну что он прицепился, чёрт возьми? Своих забот, что ли, не хватает? Или давно никого не поучал? Может, стоит всучить ему эту шапку обратно, и вопросов никаких не будет? А то в каждой фразе какой-то упрёк. Ему только претензий Мидоримы для полного счастья в жизни не хватает, чтоб его… — Слушай, у меня нет времени, — Такао торопливо поправил увесистый рюкзак. Допросы с пристрастием выводили из себя. Ему нужно было остыть. — Так что извини, мне пора, — он на автомате накинул капюшон и обступил Мидориму, лишь бы не прикоснуться, даже не удосужившись посмотреть на его откровенно обалдевшее лицо. И Мидорима не выдержал. — Да что с тобой, Такао! — взвился он. Они не виделись два дня. И за эти два дня ничего не изменилось. — Поверить не могу, что ты просто пытаешься сбежать! Такао застыл на месте прямо перед дверью. Ему нестерпимо хотелось оказаться на улице и глубоко-глубоко вдохнуть морозный воздух. Но ноги приросли к полу, приклеились намертво точными словами Мидоримы, а сердце колотилось так, что сейчас вырвется наружу и разобьется. Такао приложил ладонь к холодному металлу, прикрыл глаза и медленно втянул прохладный воздух. Как будто не носом, а рукой — прямо сквозь дверь. И правда, что с ним? На кого он так злился? На Мидориму? За то, что тот хотел помочь, но Такао даже простые вопросы воспринимал в штыки, потому что самого себя уже изгрыз чувством вины и скоро вообще окончательно в себе запутается? Или потому, что когда вчера утром торопливо бежал вниз по лестнице, чувствуя тепло мягкой шапки, вдруг осознал, что недавно в его жизни было только слово «работа», а теперь помимо него есть ещё слово «Шин»? Хоть Такао и сам этого хотел. Но не в таком виде. Не так, чтобы Мидорима видел его слабости, не так, чтобы приходилось принимать помощь и раз за разом лишь говорить искреннее спасибо, понимая, что больше ничего не может дать взамен. А ведь очень хотелось отблагодарить, сделать приятно, заставить лишний раз улыбнуться. Хотелось знать, что тоже способен кому-то помочь, способен порадовать. А может, Такао злился на себя, потому что ни разу не мог вспомнить о проведённом вместе с Мидоримой времени без улыбки, но после последней их встречи неотвратимо казалось, будто он просто мешает его прежней спокойной жизни своим присутствием. И от этого, чёрт возьми, так погано становилось на душе, что хотелось удариться головой о бетонную стену. Такао так не хотел оставаться в одиночестве, так хотел, чтобы рядом был один-единственный близкий человек — ему больше и не надо. А теперь он действительно просто бежит, боясь элементарно посмотреть Мидориме в глаза. — Я тоже не могу… — тихо ответил он и даже не был уверен, что Мидорима услышал. — Прости. Я сам не свой последние дни. — Ты ни в чём не виноват, — глухой стук каблуков отразился от стен. Мидорима подошел сзади, дотронулся до локтя Такао, призывая обернуться. — Слышишь меня, Такао? От неожиданного прикосновения даже через слои одежды Такао ударило добрых двести двадцать. Захотелось сразу отдёрнуть руку. И эта странная реакция собственного тела на простое прикосновение лишь подстегнула, придала решимости и желания наконец разобраться во всём. Чтобы не чувствовать себя настолько потерянным. — Я мешаю тебе? — повернувшись, без колебаний спросил Такао. — Только не ври мне. Я не люблю доставлять неудобства другим, тем более… Такао запнулся. Тем более, тебе? Тем более, близким? — Ты с ума сошёл? — Мидорима с искренним недоумением уставился на Такао, не веря в то, что услышал. — Из-за одного случая ты вбил себе в голову подобную чушь? Серые глаза смотрели внимательно. Очень внимательно. Мидорима буквально чувствовал, как лампы рентгена просвечивают его насквозь — и вдоль, и поперёк. Он давно усвоил — Такао на редкость проницательный, но кто бы мог подумать, что его глаза способны сделать человека попросту прозрачным… Захотелось сбросить с себя этот пристальный взгляд. Мидорима незаметно повёл плечом. Ну, по крайней мере, ему хотелось верить, что незаметно. — Пошли зайдем, — предложил он. — Шин, если ты из жалости, то прошу, не надо. Меня не нужно жалеть, я не идиот и не слабак. Я справлюсь сам. Первым делом Мидорима отметил, что к нему впервые за разговор обратились по имени. Точнее, по половине имени, но это уже прогресс. А следом повторил у себя в голове услышанную фразу про «идиота и слабака» и не мог поверить, что её действительно сказал именно Такао. Это даже до иронии смешно. — Я никогда не считал тебя слабаком, вот что, — ответил Мидорима бесстрастно. — Но ты всё-таки идиот, если действительно так решил, — красноречиво добавил он и шагнул обратно к лифту. Металлические двери открылись сразу. — Пойдём. У меня половина холодильника забита онигири. Надо съесть, иначе испортятся. Помедлив немного, Такао тяжело вздохнул. Стянул с головы капюшон и всё же прошёл следом, зашел в лифт, прислонился спиной к стенке и вновь уставился в пол. Но теперь потому, что перед глазами застыл уверенный взгляд Мидоримы, а в голове его голос повторял, что никогда не считал Такао слабаком. И Такао верил. Окончательно и бесповоротно верил каждому слову. В том числе тому, что он и правда идиот, раз так усомнился в Мидориме. — Спасибо, Шин, — сказал он, и Мидорима, наконец, увидел на его серьёзном лице ясные посветлевшие глаза. Или просто под светом лампы видно лучше, чем в рассеянном освещении подъезда? — Мелочи, — ответил Мидорима сдержанно. Поправил очки и уже обрадовался, когда двери распахнулись, словно лифт перевёз их не на другой этаж, а в другое измерение, в котором нет напряжённых разговоров и цепких укоризненных взглядов. А есть новогодняя ёлка, которую обязательно надо не забыть включить, долгожданный ужин, который желудок потихоньку начинал выпрашивать, и любимый сладкий кофе с молоком. А еще в нём есть уже привычные глаза Такао. И сейчас это радовало больше всего. *** Такао первый раз сидел за столом на этой кухне, ожидая, пока ему разогреют ужин и приготовят кофе. Он потирал пластырь на левом указательном пальце, пытался расслабиться и думал, что впервые за три недели знакомства с Мидоримой они говорили вот так — не произнося ничего лишнего, но понимая друг друга в тех коротких фразах, что где-то там, ниже на пять этажей вырывались в порыве эмоций и рикошетили от стен, вбиваясь в голову болезненным эхом. Мидорима почти никогда не озвучивал свои мысли, всегда был максимально сдержан, но сегодня Такао понял — Мидорима знал, что с ним происходит, видел его настоящего. Никогда не пытался пролезть в его жизнь, держал стандартную дистанцию, просто общался с ним — с Такао — и при этом узнал о нём гораздо больше, чем можно было предположить. Такао мысленно усмехнулся. По большей части над самим собой. Он всегда был открыт с людьми, всегда тянулся к ним, готовый рассказать о себе всё, не видя в этом никакой великой тайны, но сейчас… Сейчас он осознал, насколько сильно успел дистанцироваться от окружающих, насколько отвык от простого доверительного общения; насколько непривычно, когда кто-то незаметно проникает в твою жизнь, особенно, если этот кто-то оказался способен разобрать тебя самого чуть ли не по кусочкам. А ведь раньше Такао приписывал это качество только себе. Без лишней гордости. Скорее, насмешливо-самодовольно. Просто говорил «да, я могу, а что можете против этого сделать вы?» и потом заливисто смеялся, глядя в недоумевающие и злобные лица знакомых. Такао незаметно глянул на широкую спину, за которой чашки быстро наполнялись кипятком. Это даже символично. Такао ведь тоже видел Мидориму насквозь. Видел ещё с той самой встречи с охранником. Хотя, стоило признать, его навыки за последние месяцы притупились за повседневными заботами и проблемами, за усталостью, ворохом мыслей и переживаний. Раньше Такао мог забраться в чью-то душу чисто ради развлечения, а теперь от былого азарта остались лишь тень и опыт, благодаря которому Такао уже на автомате улавливал мелкие детали. И сейчас, более-менее успокоившись и всё проанализировав, он понимал, что этих самых деталей слишком много. Мидорима звонил ему. Мидорима зачем-то целенаправленно искал его в кафе. Мидорима поступился своей отчуждённостью от всего и вся и на мгновение поддался эмоциям там, на пять этажей ниже, парой точных слов заставив Такао замереть на месте. Отказался от былой безучастности и дал понять, что знает о Такао чуть больше, чем какой-то прохожий из соседнего дома. А всё ради чего? Ради того, чтобы подчистить запас онигири, которые сейчас так старательно разогревал в микроволновке, периодически зачем-то заглядывая внутрь через стекло. Такао продолжал смотреть на спину Мидоримы и буквально физически ощущал его напряжение. И в общем-то, хорошо его понимал, ведь десять минут назад сам был словно натянутая струна. Но сейчас чутьё Такао, пробудившись заново, активно тыкало в Мидориму указательным пальцем. И картинка в голове сложилась, когда он обернулся. — Вот, — Мидорима поставил на стол кружку горячего кофе, тарелку пухлых рисовых треугольников, и Такао совершенно точно заметил эту преувеличенную вежливую заботу. Да уж, тут и без особого таланта можно разглядеть настолько неумелую попытку — попытку одновременно что-то сказать и скрыть. Такао мысленно усмехнулся. Из Мидоримы получился бы самый ужасный актёр во всем мире. — Благодарю, — со всей любезностью ответил Такао, продолжая неотрывно смотреть в сосредоточенное серьёзное лицо. Это всё. Чуйка ухватила добычу, и взгляд от неё уже попросту не оторвать. Мидорима поставил на противоположной части стола свой ужин и сел, старательно расправляя салфетку на коленях. Такао не помнил, чтобы он пользовался ими раньше. Но сегодня, видимо, вечер перемен. Такао поднял кружку, подул на кофе чисто рефлекторно и отпил. Приятная сладость обжигающим теплом разлилась во рту и опустился в желудок. Всё-таки кофе у Мидоримы действительно получался на ура. Такао облизал губы и снова посмотрел на него: — Ну, а теперь, кажется, моя очередь, — он бесшумно опустил кружку на стол. — У тебя тоже что-то случилось, да? Мидорима уставился в ответ. Он не собирался ничего рассказывать ему, он вообще отчаянно надеялся забыть обо всём, что живёт своей жизнью за пределами этой квартиры. Но, в очередной раз видя цепкий проницательный взгляд, понял, что осадок от произошедшего в клинике всё ещё ершился как раз где-то между мозгом и сердцем — в горле. От этого осадка хотелось избавиться. Мидорима обречённо вздохнул. От Такао всё равно ничего не скроешь. — Вчера у меня… — он замолк на секунду, собираясь с мыслями. Слова застряли в глотке, но их всё равно надо было вытолкнуть, иначе они просто задушат. — У меня на операционном столе умер пациент. — Ну… Неприятно, конечно, — неуверенно согласился Такао. — Но ведь такое бывает. Мидорима помотал головой и подцепил вилкой кусочек помидора. — Это у меня впервые. Такао замер, кофе, видимо, чуть не утекло не в то горло, он торопливо сглотнул и в недоумении захлопал глазами. — Подожди, Шин. Ты хочешь сказать, что за всё время хирургической практики у тебя не умер ни один пациент? — Один умер, Такао, — удручённо поправил Мидорима и подумал, что надо бы положить уже этот несчастный кусок помидора в рот, но только повозил им по тарелке. Аппетит снова отступил, воспоминания о случившемся притупили его. — Понимаешь, когда ты учишься в медицинском, — Мидорима всё же отложил вилку и подставил ближе кофе, — то осознаёшь, что будешь иметь дело с самым важным — с человеческой жизнью, — он отпил немного, смочил горло, помогая этому застрявшему кому слов вывалиться наружу. — Но когда впервые сталкиваешься со смертью вот так… — Это бьёт по тебе, каким бы ты подготовленным ты себя ни считал, — закончил за него Такао. И Мидорима был ему благодарен. — Да. Когда Мидорима озвучил слова, которые мучили его последние два дня, он, наконец, понял одну простейшую вещь. Страх. Если с полной ответственностью за чужую жизнь один на один сталкиваешься со смертью и проигрываешь бой — тебя одолевает страх. На поверхности кофе почти неуловимо покачивался пузырек. Мидорима за свою самостоятельную практику вытаскивал с того света буквально каждого, заводил сердца из раза в раз, не позволял ни единому человеку умереть на операционном столе перед собой. Он не думал, что так будет всегда, и ему казалось, что к неудаче он давно готов. И именно тут его коварно подстерегал неприятный сюрприз. Каким бы отстранённым и даже циничным человек ни был, вряд ли подобный опыт мог пройти без последствий. Разве что только имеются какие-то психические отклонения, но Мидорима в число нездоровых жителей планеты не входил, хоть и половина его знакомых считали несколько иначе. И сейчас Мидорима вспомнил, почему после школы без сомнений выбрал медицинский. Он хотел научиться бороться за жизнь, хотел бросить вызов смерти — чему-то априори неизбежному. Мидорима не помнил, кто именно натолкнул его на подобную мысль, но тогда это звучало как озарение, которое определило всё его будущее. В тот момент в школьном дворе Мидорима твёрдо решил, что непременно проверит себя, выяснит, что будет, если главный почитатель гороскопов во всеоружии выступит против самой судьбы. Выкладываясь на полную, — так же, как делал всегда. С того дня Мидорима ни разу не сомневался в своём выборе. До минувшего четверга. Разве должен… Нет. Разве имеет право квалифицированный врач так реагировать на смерть? Даже если действительно впервые столкнулся с ней лицом к лицу. — Я, конечно, жизни не спасаю, — подумав немного, вдруг заговорил Такао, — и от медицины вообще далёк, поэтому вряд ли смогу полностью понять твои эмоции, однако… Ты даёшь людям шанс, — Такао уверенно смотрел Мидориме в глаза. — Ты не отступаешь, ты дерёшься за их жизни. За каждую бьёшься до последнего. Я вообще не представляю, как можно учиться на врача и потом просто игнорировать смерть. Смерть — это ж конец всему, что связано с человеком. Его имя, его голос, увлечения, секреты, его чувства, ошибки и победы… Исчезает абсолютно всё. А ты помогаешь сохранить это. Неизвестно, конечно, на какой срок, но ты ведь не думаешь об этом? — Думаю, но очень отвлечённо, — пояснил Мидорима. — Для хорошего врача это не важно. — Вот и я о том! — согласился Такао пылко. — Твоя задача сделать всё возможное, чтобы там под ребрами у пациента стучало сердце. Мидорима нерешительно кивнул. — Шин, вот честное слово, однажды я уже успел задуматься, что будь ты вместо фельдшеров на том пожаре, и… может быть, сейчас… — Такао замолк, как будто слова споткнулись и забуксовали где-то на полпути. Он на секунду опустил взгляд и поджал губы. — Может быть, сейчас у меня была бы семья, и я вовсе не сидел бы тут… Мидорима слушал. Слушал и вдумывался в каждое слово, тщательно прорабатывал их в голове, выстраивая ровные ряды информации. Комок неясных чувств медленно формировался внутри. Такао устало провёл ладонями по лицу, шумно вздохнул. Отпил кофе и снова посмотрел на Мидориму: — Ты считал, сколько жизней спас с тех пор, как стал врачом? — он заговорил чуть легче. Отстранился от болезненных воспоминаний, от нахлынувших эмоций. Молодец. Сильный. Справился. — Нет, разумеется. — И тем не менее, — Такао выставил указательный палец, призывая к вниманию, и без капли сомнений заявил: — Все, кому ты пришил что-нибудь нужное или отрезал что-нибудь ненужное, все спасённые жизни — твоя заслуга. Я точно знаю, ты первоклассный специалист. Мидорима лишь через пару секунд понял, какой смешанный клубок постепенно разрастался внутри и, наконец, сформировался сейчас. Если бы не трагедия в жизни Такао, они, скорее всего, никогда и не встретились. Один безразлично листал бы вечерние новости на страницах интернета, а второй гонял по баскетбольной площадке мокрый, уставший и счастливый. И не жили бы в Токио два человека, которым так необходима поддержка того, кто поймёт, кто просто скажет «всё в порядке, ни о чём не волнуйся». А Мидорима был уверен, что в эту минуту перед ним именно такой человек. Которого он искал два дня, уже смутно помня, как злился на весь белый свет, который упрямо не позволял ему услышать Такао. И теперь он сидел здесь и снова говорил, и говорил, с каждым десятком секунд возвращая Мидориме веру в собственный выбор, возвращая веру в свои силы. Он снова дарил ему покой. Замученный кусочек помидора наконец улетел в рот, Мидорима запил его кофе. — Ты неподражаем, вот что, — сообщил он невозмутимо, поднялся и вышел из кухни. Такао лишь открыл рот, но его собеседник уже куда-то ушёл, а высказывать своё непонимание и изумление лежащим перед носом онигири не совсем… Ну, то есть Такао мог поговорить с едой, да без проблем. Но вот обсуждать другого человека в его отсутствие… Неприлично же. — Возьми, — меньше чем через полминуты сбоку от Такао появилась небольшая коробка. Он сначала прочитал название, потом глянул на совершенно бесстрастного Мидориму, который как ни в чем ни бывало сел на место и принялся за ужин. — Что это? — поинтересовался Такао настороженно. — А ты не видишь? — Я вижу, Шин, — с тенью волнения сказал он. — И мне это не нравится. — Тебе, я смотрю, не нравится почти всё, что я для тебя делаю, — спокойно заметил Мидорима, прожевав кусочек онигири. — Хотя бы в этот раз со мной не спорь. Такао очень хотелось поспорить. Прям распирало изнутри. Ему хотелось высказаться, хотелось наругать Мидориму за то, что опять балует. Но вместо этого, мужественно вытерпев его непреклонный взгляд, Такао неуверенно взял коробку и вытащил из неё аккуратно упакованный в плотный прозрачный пакет телефон — зелёную раскладушку. — Это мой старый, — пояснил Мидорима. — Он почти в идеальном состоянии. Телефон действительно был как новый. Практически ни единой царапинки, да какие там царапины — на нём и пылинки не было! Такао поражённо покрутил раскладушку в руках и, подумав, медленно засунул её обратно в коробку. — Шин, я не могу. — Чего ты не можешь? — сразу ответил Мидорима, ни капли не растерявшись. В какой-то момент споры с Такао просто перестали удивлять. — Этот телефон лежит в шкафу уже лет пять. И ещё будет лежать. А тебе, насколько я знаю, необходима связь с клиентами, которые имеют привычку переносить время занятий. Мидорима с трудом мирился с мыслью, что за прошедшие два дня отсутствие связи с Такао довело его до такого состояния, что впредь он даже слышать не хотел о каких-либо проблемах с его телефоном. Выслушав поток аргументов, притом весьма убедительных, Такао всё же попытался отстоять свою независимость. — Блин, я просто куплю новую зарядку и всё буд… — Где ты сейчас найдешь зарядку к такому старому телефону? — весомо возразил Мидорима. — Да и толку от неё, если всё равно опять каждые два часа заряжать придётся. Такао сжимал губы, упрямо смотрел на бескомпромиссного Мидориму, принципиально хотел отвоевать себе победу в этом раунде, а потом просто вспомнил, как хреново ему было эти два дня. А если бы его телефон работал, Мидорима дозвонился бы до него гораздо раньше и наверняка уже тогда прополоскал ему мозги, назвал бы идиотом, и в ответ Такао бы тихо улыбнулся и обязательно пригласил его на обед в кафе. — Знаешь… — Я сейчас сам засуну эту коробку тебе в портфель, — красноречиво перебил Мидорима. — Не спорь со старшими. Вообще, Такао собирался признать поражение и согласиться. Потом успел недоумённо замолкнуть, выслушивая не завуалированную угрозу. Но теперь он просто откинулся на спинку стула и взорвался хохотом — громогласным, неудержимым, звонким, — заржал так, что сотрясалась посуда, стены и окна ближайших квартир. — Не спорить со старшими?! — через смех заголосил он. — Да на сколько ты меня старше? На несколько лет всего! Тоже мне, мамочка! Мамочка Шин-чан! — Такао! — Мидорима вспыхнул моментально, чуть вилку не уронил. — Я терпел, что с первой же встречи ты обращался ко мне так, словно мы старые товарищи, но такая фамильярность просто возмутительна! Такао бился в конвульсиях истерического хохота, жмурился, зажимал ладонью рот, сгибаясь пополам. — Ты думаешь, я шучу? — возвестил Мидорима предупреждающе, уже видя перед глазами, как завязывает этому в конец обнаглевшему придурку кляп, выливает на голову ведро ледяной воды и для верности выгоняет на балкон. — Нет-нет! — мотая головой, Такао сдавлено промычал в ладонь, с трудом удержавшись от озвучивания нового прозвища. — Прости! Просто это так забавно, я не могу остановиться! — Что тут забавного?! — Мидорима горел почти осязаемо. Еще немного, и занавески за его спиной вспыхнут. — Ну, когда я… Ахахаха! — Такао смеялся и смеялся, но попытался вдохнуть пару раз, успокоиться. — Когда я произношу в своей голове что-то вроде, — он прокашлялся в кулак, придал голосу максимальную серьёзность и учтивость, даже спину выпрямил, сел ровно. — Добрый вечер, уважаемый Мидорима-сан. Чего желаете? Комедию или немного драмы? А может, предпочитаете испить кофе в умиротворяющей тишине? — у меня живот разрывается! — с трудом договорив, вновь захохотал он. — А если сказать Мидорима-сама, так вообще! — Такао! — прикрикнул Мидорима на последней стадии терпения, с силой сжав вилку в руке. Грозный бас остудил пыл Такао, заставил задавить порыв безудержного веселья, хотя сейчас это казалось настоящим подвигом. Такао смахнул выступившие слезинки. — Хех, прости-прости, — он попытался проглотить задорные смешинки. — Пожалуйста, не злись. Мышцы живота болели. Такао проморгался, привёл в норму дыхание. Поймал на себе бдительный взгляд сверкающих праведным гневом глаз и не смог сдержать улыбку. — Прости, я не удержался, — честно признался он. — Меня просто унесло. И Мидорима в эту секунду понял — Такао расслабился. Отпустил всё волнение и расслабился. Притом не только Такао. Самого Мидориму его улыбкой смыло в океан: тёплый, спокойный — он обнимал со всех сторон, ласково поглаживал по коже. А сияющие серо-голубые глаза иссушили весь былой гнев, он теперь тихим угасающим раздражением оседал на дне чистых глубоких вод, постепенно растворяясь. Вспомнилась ёлка, которая до сих пор бесцветно скучала в тёмном углу гостиной и ждала, когда сможет подарить кому-нибудь кусочек предпраздничного настроения. Мидорима всё-таки забыл её включить. Он не сразу понял, что уже полминуты они с Такао молча смотрели друг на друга. Такао продолжал светиться мягкой улыбкой и наверняка прекрасно знал, что ничего, похожего на жестокую казнь, ему уже не грозит. Мидорима прищурился подозрительно, затем встал и вышел в гостиную, отстранённо размышляя, может ли Такао использовать эту самую улыбку намеренно. Знает ли он вообще, как она действует на людей? Мидорима включил гирлянду, сверкающие разноцветные огни заиграли в игрушках и мишуре. В памяти мелькнуло лицо Такао в тот момент, когда он со всей серьёзностью твёрдо заявил, что купил ёлку специально для него. Мидорима вспомнил их первую встречу, первый раз, когда позвал Такао к себе, вспомнил красную зажигалку, вспомнил, как Такао готовил ему ужин, расспрашивал про школьные годы и баскетбол, как спал у него на плече в автобусе, как радостно встречал его в кафе, как старательно учил готовить онигири и как отчаянно прижимался к нему два дня назад, пытаясь спрятаться от кошмаров своего прошлого. И Мидорима с трудом верил, что столько всего произошло за каких-то три недели. — Красиво же, да? — негромко спросили позади, будто не желая нарушать тишину. Мидорима обернулся. Такао стоял в дверном проёме, расслабленно прислонившись плечом к стене и засунув руки в карманы джинсов. В мерцании нежных огней гирлянды на фоне яркого света из кухни Такао выглядел как силуэт. Силуэт, который Мидорима, кажется, узнает из сотен других. Оказывается, он так хорошо запомнил его. Всего за каких-то три недели. — Да, — согласился Мидорима, возвращаясь на кухню. — Ты ведь так и не поел? Остыло уже всё наверняка. — Ещё тёплые, только что попробовал, — заверил Такао со всей ответственностью, уселся на стул и через несколько секунд усмехнулся себе под нос. — Если честно, Шин, я уже отвык от заботы, — доверительно сообщил он, пряча улыбку. — А ты… ты приучаешь меня вновь. — И что в этом плохого? — Да ничего, просто… — Такао пожал плечами. — Я приноровился быть сам по себе. А тут встретился с тобой, и всё так закрутилось. Мне снова есть, кому позвонить, кому приготовить ужин… Над кем подшутить… — Такао поймал короткую беззлобную предупреждающую искру во взгляде и снова заулыбался. Этот взгляд давно не пугал столь же сильно, как когда-то. — Знаешь, к хорошему привыкаешь быстро. Мидорима сразу вспомнил недавний вечер, когда он ехал с работы домой, подсознательно надеясь встретить этого непоседу, который обязательно накормит вкусным ужином. Да, он отлично понимал, о чем говорит Такао. — Знаю, — выдохнул Мидорима. Потер глаза под очками и позволил себе растечься на стуле, расслабленно облокотиться на спинку, поднести кружку к губам и насладиться спокойствием, которого так не хватало последнее время. Кофе приятно сластило на языке, желудок тихонько урчал, довольно переваривая долгожданный ужин. Вот что было нужно Мидориме всё это время. — Спасибо, Шин, — Такао нарушил молчание таким непривычно тихим и благодарным голосом, что по телу пробежали мурашки. — Ты очень помог, правда. Мне не с кем было поговорить. А ведь Такао, вероятно, и не догадывался, что сегодня помог Мидориме с точно такой же проблемой. Он оказался рядом, когда был так нужен. И Мидорима сейчас действительно готов был ответить на его благодарность взаимностью. Ответить как-то по-особенному.