Бабочкой на свечу

      Проснулся Андрюша ближе к полудню, шея затекла, живот скрутило, а во рту, казалось, кошка сдохла. Нет, все же нужно было подняться в квартиру принять душ и перекусить, а уж потом ехать к маме и на работу. Так-то оно так, да только «благими намерениями вымощена дорога в ад». Не стоило ему сейчас идти туда, где все напоминало о Катюше, и обед в холодильнике тоже… Под такой-то, под Катин обед, ну как было не выпить? Он и выпил. Ну, а пьяным-то куда ехать? Только маму расстраивать. Поэтому Андрей просто позвонил матери и заплетающимся языком спросил ее о самочувствии. В его пьяную голову не пришло, что Марго поймет, что ее мальчик несколько, мягко говоря, не трезв. Маргарита сказала, что все по-прежнему, но не хуже и то слава Богу. Потом попросила его не пить, сказала, что это ее очень расстраивает, и что она очень по нему скучает. На этом разговор и закончился.       — Мамулю расстраивать нельзя, значит и пить нельзя! Нормально! Бьют и плакать не дают, — сказал Андрей сам себе в зеркале, налил еще немного виски в бокал, чокнулся со своим отражением, выпил и пошел открывать дверь, в которую вот уже несколько минут кто-то звонил. «Если Кира, точно засвечу в лоб», — подумал он. — О, папуля пришел воспитывать. Давай папочка, начинай. А хочешь я тебе помогу? Андрей! Ты безответственный, ты довел маму до инфаркта, ты не поехал нас встречать, ты пьяница… что еще, папочка? А давай ты поставишь меня в угол. А? Или нет! Давай ты меня выпорешь? Тебе ремень дать, папочка? А знаешь, что еще можно сделать, папа? Скажи маме, чтобы аборт сделала и не рожала меня…       Андрей нес пьяный бред, но такая боль была за этим его бредом, такая тоска и безнадежность, что Павла Олеговича накрыло волной жалости к своему такому взрослому и такому несчастному мальчику.       — Андрюша, а налей-ка мне тоже немножко виски. Что-то выпить хочется.       — Бутылка в кухне на столе, бокалы там же, — сказал Андрей и сгорбившись, как старик, шаркая пошел в спальню, где рухнув на кровать, обняв подушку на которой спала Катюша, захрапел.       Павел немного выпил, совсем немного, поискал чем бы закусить и обнаружил в холодильнике суп, тушенную картошку с мясом и даже пирожки с капустой. А на верхней полке стояла пластиковая коробка с эклерами явно домашней выпечки. Павел начал понимать сына, эта Катюша начинала ему нравится. Он подогрел суп, картошку и пирожки, пообедал. Потом не удержался и эклерчиком закусил. Павлу Олеговичу показалось, что время остановилось, что сидит он на маминой кухне и ест обед, приготовленный мамиными руками. А эклер — это точно готовила мама. А может она и вправду приезжала? Павел помотал головой, набрал мамин номер и услышав ее чуть хрипловатое от вечной сигареты: — Алло! — сказал:       — Мам, здравствуй! Ты давно Андрюшу видела?       — Здравствуй, Павлуша. Давно, еще в прошлое Рождество, а что такое?       — Мама, а ты могла бы приехать? Как ты себя чувствуешь?       — Чувствую себя отлично. Конечно могу приехать. Только ты мне не сказал, что случилось.       — Мамочка, Марго в больнице, а Андрюша… ему помощь нужна, мама, мы с Марго, кажется, наворотили дел.       — Пашенька, я сейчас на вокзал и сразу позвоню. Ты встретить-то меня сможешь?       — Конечно, мамочка. Обязательно встречу и сразу к Андрюше привезу.

***

      Ноги у Кати гудели. Они с Колькой столько дел сегодня переделали, столько набегались, что даже вспомнить об Андрюше времени у нее не было. Зато сейчас, когда она легла в постель, выключила свет и сделала вид, что спит, у нее в запасе оказалась целая ночь для слез, раздумий и воспоминаний. Как-то он сейчас? Нет, Катя определенно более счастливый человек, чем он. Её, по крайней мере, не принуждают к браку с нелюбимым и даже ненавистным ей мужчиной. А он обречен. Как же это жестоко. «Бедный, бедный мой Андрюшенька. И я ничем помочь тебе не могу», — думала она.       Затем ее мысли плавно перекочевали на проделанную работу. Фирму они с Колькой зарегистрировали, назвали ее «НиКа-Мода», Катя усмехнулась. Почему «НиКа» еще было понятно, НИколай + КАтя, а вот «Мода»-то там к чему? Как сказал Колька: — «А это, чтобы мы модными стали у сильных мира сего». Ну, мода, так мода, Катюше какая разница. Затем они съездили в банк «Лойд Морис», Катя там год работала и принимал их лично начальник банка. Вопрос с ссудой утрясли в пять минут, открыли счет на свою новорожденную фирму и всю ссуду туда и перевели. Потом бланки заказали, рекламные листовки. Заехали в газету бесплатных объявлений и дали объявление, о выполняемых ими услугах. Что же еще было-то? А… они еще компьютер купили. Вот вроде бы и все. С завтрашнего дня начинается новая жизнь.       А сегодня еще можно немножко погрустить и поплакать. Катя включила ночник и достала из-под матраса заветный альбом. Как давно это было…

***

      Запах свежевыпеченных пирожков щекотал ноздри. Андрей вскочил и побежал в кухню — Катя вернулась! Как Катя могла войти в его квартиру он не подумал, он только бежал к ней, к своей Катеньке, вот же она, стоит у плиты в своей старой одежде. — Катенька, — закричал он. Катенька обернулась.       — Бабушка?! Ты как здесь оказалась? — Андрей что-то совсем потерялся во времени и пространстве.       — Вот так я и предполагала. Именно Катенька, только я и она на всем белом свете добавляем в крем для эклеров гвоздику и имбирь. Это я ее научила, когда она совсем еще маленькой была. Ну, иди ко мне, что ли, балбес ты мой любимый, — бабушка раскинула руки, чуть присыпанные мукой.       Маленькая, худенькая, совсем, как Катенька. Андрей мог бы сейчас взять ее на руки, но он сам упал в ее руки, опустившись перед нею на колени и обхватив ее, уткнулся лицом в ее живот и, как в детстве, заплакал. Бабушка гладила его по голове, говорила, что все будет хорошо, что все обязательно наладится, что он у нее самый любимый и единственный, что она обязательно поговорит с его родителями и еще что-то, чего Андрей и не запомнил, но тепло бабушкиных рук, её ласковый голос, ее искренняя к нему любовь, сделали своё дело — тупая, цыганская игла, сидевшая со вчерашнего дня в его сердце, начала потихоньку растворяться.       — Успокоился? Ну, давай, садись, будем пить чай с пирожками и разговаривать. Я все тебе расскажу, ты мне все расскажешь. А там, глядишь и решение какое-никакое, а найдется. И к матери тебе завтра поутру съездить надо будет. Я тоже хочу съездить. Вот ты меня и повезешь. А теперь марш мыть руки и за стол.

***

Утро следующего дня…

      — Доктор, ну как Маргарита Рудольфовна себя чувствует? Может нужны какие-нибудь лекарства? Мне могут из Англии прислать.       — Нет, спасибо, у нас все есть. Павел Олегович, Вы просто посидите с ней подольше, ей скучно, она грустит.       — Маргошенька, можно к тебе? Ну, как ты?       — Ничего, Пашенька. Ты у Андрея был? Как он там? Пьет?       — Был я у Андрея, наворотили мы с тобой дел, Марго. Наворотили. Нужно было дать сыну возможность высказаться. Надо было его выслушать и не верить так слепо на слово Кире. В общем так, Маргарита. Докладываю тебе обо всем. Во-первых, мама приехала. Она сейчас у Андрея, думаю, что им обоим это не повредит. А во-вторых, я решил проверить кто же говорил правду, Кира или Андрей. Без этого нам будет не разобраться в том, что мы все натворили. Поговорю, знаешь ли с женсоветом, все и разрешится.       — Павлуша, ты только поаккуратнее. Не забывай, что мы Ольге на смертном одре пообещали, — на глаза Маргариты навернулись слезы. Она вспомнила, как Оленька умирая, молила ее и Павлика позаботиться о ее детях, особенно о Кирочке. Юрочка тогда мгновенно погиб, а вот Ольга, она словно ждала их, все силы свои собрала, чтобы дождаться и передать им своих детей с рук на руки.       — Марго, я все помню. Но заботиться — это не значит потакать во всем. И это не значит, что мы при этом должны гробить собственного сына.