Серафим

Бесконечно полыхать в твоем огне… бесконечность — разве это сердце? Сколько боли вынести сумел, сколько слёз еще не пролил… Если знать свою причину, если верить в высший долг; как же глубоки мои причины, как же давит пропасть грез… Мои милые глаза устали, опустели сладкие уста, руки отвергают те касания правды, лож ликует — я отныне её раб…

***

«Я не плакал с тех пор, как превратился в это… стали ли мои слезы ледышками или камнями?.. Так долго считать себя мертвым, и так сильно ошибаться… Нет, я не умирал, я просто медленно разлагался… сердцем…» Когда-то давно я увидел Юи в первый раз. Он был похож на мученика спрятанного в тесной клетке из лжи, подлости и человеческой ненависти. Он был так прекрасен в своих простых чувствах, в своем желании идти дальше, увидеть своих родителей, свою семью… Я же был далек от этих мыслей, потому что у меня не было семьи, я о ней забыл и больше не вспоминал. Была ли у меня мама, что водила меня за руку, или же отец, что прижимал меня, младенца, к своей груди… Что-то было из этого, но мне все казалось сном. А как только увидел его, я проснулся. В сладком трепете распахнул глаза и увидел яркий, наполненный солнечным светом зеленый луг по которому мы бегали. И он звал меня, звал по имени и улыбался. Улыбался только мне… — Мика, Мика… Застывший на одном месте я боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент. Мне казалось, что я этого не заслуживаю, что все это исчезнет, стоит мне вновь вернуть себе надежду на то, что это реальность… Юи брал мои руки в свои и заключал свое лицо в чашу из моих ладоней… Я никогда не испытывал такой боли, что сладостью разливалась в моем сердце. Я всего лишь хотел, чтобы он всегда улыбался, и улыбался только мне. Да, я мерзкий эгоист, что хотел присвоить его любовь лишь себе, но ведь это так жестоко, видеть, чтобы он точно так же улыбался и другим… Он, который может так безусловно любить… Я должен быть тем, кого он будет так любить и кому захочет эту любовь отдать. Это должен быть я… Я защищу его от зла всего мира, утону в его лжи, но Юи должен остаться чистым, неоскверненным этим пороком. Я бы желал только этого, чтобы вновь и вновь мы улыбались друг другу; я бы слушал его голос, я бы молился на каждое прикосновение, что он дарил мне… Так я думал еще тогда, когда мы были так молоды. Нет, не в школе, еще раньше. В дни нашего первого знакомства… Он был таким добрым, со своими простыми желаниями и мечтами… Я наслаждался его простотой, его наивностью и своим трепетом, что ощущал каждый раз, когда впитывал в себя его слова, глазами ловил очертания его профиля в лучах вечернего солнца. Красный был определенно его цветом, ведь закат будто красной волной рассекал небо над его головой, и в такие минуты мне казалось, что этот мир… весь этот лживый и порочный мир наш, что в нем нет людей, нет ничего кроме прекрасной природы. И среди этого, в её сладких, пахнущих весной недрах только мы вдвоем, только мы в этом мире. Я безумно любил закаты, и так же полюбил рассветы, встречая их в его объятиях… Для меня до сих пор остается чудом, что такой чистый и прекрасный ангел мог проявить свои искренние добрые чувства к кому-то вроде меня. Ко мне… лишь ко мне одному, и поначалу я воспринимал это едва ли не истерично, страшась показать ему себя настоящего. А кто же… кто же я такой, кем я был до встречи с ним… Озлобленным, загнанным своими печалями мальчишкой, что тонул в одиночестве и беспросветном мраке, что звалось отчаянием. Я не видел ни смысла жизни, ни красок мира, ничего. Лишь жил, и каждый день был повторением предыдущего, что изредка мог разбавляться новыми кошмарными событиями. Я лгал себе, я презирал себя, я ненавидел все в себе, даже лицо, хоть оно притягивало других людей и они летели будто бабочки, пленные красотой цветка. А когда ко мне подошел он, тогда, когда я плакал… Или нет, когда в том ужасном приюте я встретил его, когда он был еще совсем маленьким, но уже сломленным, таким подавленным… Я потерял себя в его зеленых глазах, я потерял себя в его голосе и лишь годы спустя, когда мы встретились вновь, понял, что на самом деле значили эти чувства. Я просто постепенно влюблялся в него и желал сделать Юи своим. Только своим, только!.. Я не мог понять, что такого он видит во мне, чтобы говорить о любви, о любви ко мне, такому мерзкому грязному эгоисту, что способен был на все… А беря меня за руку, с веселой улыбкой глядя мне в глаза так просто прожигал своим взглядом ту стену, что я возвел вокруг себя и за которой прятался так долго. Юи… почему ты тогда обратил на меня внимание, почему проявил ко мне столько нежности?.. Не будь этого, я бы не страдал так сильно. Юи… Если бы… если бы я мог выбрать, то все равно бы выбрал тебя, даже если весь тот кошмар, что я пережил от твоего предательства, вновь бы повторился. Лишь ради тех светлых мгновений, когда мы оба были счастливы, я бы повторил этот круг, потому что не для кого больше жить, кроме как для тебя. Ты дыхание, ведущее меня по миру, и ради тебя я согласен умирать и воскресать вновь…

***

— Грязный выродок! Микаэла резко распахнул глаза и столкнул с себя Юи. Он потерял сознание всего на минуту и не мог понять, почему теперь Юи лежит на нем. Оттолкнув Амане, Мика перевернулся на живот и во все глаза уставился на ребенка, что держал в руках небольшой кинжал. — Это был ты… — тихим, но злым шепотом, прорычал Кейти. — Ты тот, кто испортил ему жизнь, кто мучил воспоминаниями столько лет. Значит, ты есть тот самый Микаэла Шиндо, призрак, явившийся из прошлого… И ты здесь, рядом с ним, смеешь касаться… Почему такая тварь как ты вообще дышит?! — Кейти! — громким, но дрожащим голосом прикрикнул Амане. — Замолчи! — отмахнулся младший Хакуя. — То, что я вижу… Ты пришел сюда за ним? Так убей же его, отец! «Отец?.. — синие глаза Мики расширились, и он с ужасом уставился на мальчика, едва ли дыша. Легкие свело судорогой, колени начинали дрожать. — Что этот ребенок говорит такое?..» — Юи, — обернувшись к Амане, Микаэла через слезы выдавил из себя кривую улыбку. — Он твой сын?.. Но как… Как такое возможно, ему на вид не больше восьми лет. Когда же ты успел… Скажи, что это неправда… Адские муки расплывались в груди Юичиро, потому что сейчас он был в самом сердце того момента, которого боялся и от которого бежал целых семь лет. Он не мог смотреть на Мику, который ждал от него ответа, что ждал, когда этот трусливый пес заговорит. И Юичиро, чувствующий весь гнет своего греха начал ломаться, покрываться трещинами, словно стекло, очень тонкое и хрупкое стекло. Его слезы, что крупными каплями скатывались по щекам обжигали его, а взгляд того единственного человека, что значил в его жизни все, был равен смертному приговору. — Мика… — всхлипывая, прошептал Амане, — он… это правда. Он мой сын. Это и есть причина моего… моего предательства и моего ухода от тебя… Внутри Мики начало что-то рушится. Руины еще живых воспоминаний, чувств, что он нес в своем сердце начали дрожать и воспламенятся, облачая все его сознания в горячий, дышащий кровью гнев. Эти слова заволокли его глаза тьмой столь сильной, что поначалу он даже не понял, почему вокруг все так сильно омрачилось темнотой… — Сын?.. — глаз Мики дернулся, ему было вся тяжелее сдерживать себя. — Юи… мой Юи… Как же ты… Он тяжело выдохнул, так и не договорив, и приложил ладонь ко рту, задыхаясь тем вопросом, что хотел озвучить. Пропасть между ними, что всего недавно была столь ничтожной начала растягиваться, отдаляя их настолько, что разница между ними болезненно резала глаза. Мика с ужасом оглядывал побледневшего и осевшего Юичиро, видел его слезы и его выражение лица. Амане было так больно и видно было, что он желал смерти… себе. — Хах… ха-ха-ха-ха! — истерически расхохотался Мика и упал на колени. Ладони были сильно прижаты к глазам, и он смотрел в пол сквозь щели между пальцами. — Быть не может. А кто же… кто же мать этого ребенка… твоего ребенка. Как давно он родился, Юи? До нашей встречи? После?.. Нет, конечно же после, ближе к выпускному, я прав? Из-за него ты сказал мне тогда все эти ужасные вещи, что разбили мне сердце, ты, мерзкий червяк! Это из-за него ты меня бросил, оставив гнить вместе со своими словами, что сказал мне так легко! Как ты мог, Юичиро, как ты мог!!! Мика сдвинулся с места, бросившись вперед, бросившись на Юичиро, с жадным, но отчаянным криком нападая на него, сбивая с ног. Юи поймал его руки, и чуть повернув упал на бок вместе с ним, принимая и одновременно отбивая удары. Кейти, стоявший в стороне все время, не мог издать ни звука. — Лжец! — кричал Микаэла. — Предатель, суки сын! Я виню тебя, а не этого ребенка, только тебя! С кем ты это сделал, с кем изменил мне так жестоко?! Любил ли ты меня вообще, кем я для тебя был?! Кем остаюсь?! Ты худшее, что могло быть в моей жизни, если все твои слова, которым я так верил, были ложью, еще и такой грязной! Даже твоя измена повлекла за собой рождение этого ребенка, что я сейчас вижу перед собой! Юи!!! — Прости меня! — так же отчаянно кричал Амане, пытаясь ухватить его, чтобы вынудить посмотреть себе в глаза. — Это только моя вина, я… я знаю, что отвратителен, что ужасен, но я ничего не мог сделать тогда, я не мог сказать тебе правду! Когда я сам узнал об этом, то понимал, что повлечет за собой мой грех. И я не хотел, чтобы ты знал об этом, и я сбежал… Прости меня, прости, Мика… Он начал задыхаться слезами, пока Микаэла со всей силы наносил ему тяжелые удары по груди, лицу, пытался ухватиться за шею. Ему это удалось, и сейчас он воочию наблюдай за той же сценой, что произошла семь лет назад. Лежащий под ним Юичиро с посиневшим от удушения лицом. Мика вновь пытался его убить. — Я отдал тебе свое сердце… и что с ним теперь стало?.. Смотри, смотри внимательно, во что я превратился теперь, во что ты превратил меня! Лучше бы я никогда не знал тебя, лучше бы я убил тебя тогда!!! Резкая боль вынудила его проглотить последние слова. Что-то болезненно угадывалось им в области плеч, и чувство было, словно кто-то что-то в него всадил… и провернул. Мика с расширенными, все еще полубезумными глазами повернулся, видя как детская рука держит рукоять короткого клинка всаженного ему в плечо. — Ты?.. — Я, — злым шепотом ответил Кейти. — Ты еще более ужасный монстр, чем мой отец. Лучше бы тебе и вовсе не рождаться, чем любить такого, как он… Только я могу любить его, он мой! И если не захочешь уйти по доброй воле… значит, придется сделать так, чтобы ты исчез. Навсегда. — Кейти, — слабо проговорил Юи, мутным взглядом видя, как белая одежда Мики в районе плеча облачается в красный цвет. — Что ты… что ты делаешь?! Микаэла вновь обернулся на Амане, обреченным взглядом смотря прямо в его глаза. — Что же ты… — тяжело падая на него, проговорил Мика. — Что же ты плачешь?.. Нож в моем теле… почему не в груди, почему не в сердце?.. Я устал от того, что оно все еще желает биться, и от любви этой… жутко устал. Спать хочу, и от всего сбежать… Юи… — Мика?! — хватая Шиндо в объятия, Амане попытался приподнять его. — Мика!!! Плечо Микаэлы очень быстро истекало кровью, в неё облачилась почти вся белая ткань в этой зоне. Его глаза были полуоткрытыми, и он видел тот ненавистный взгляд голубой радужки, что чернел в этой непроглядной тьме. Кейти смерил его своим холодным взглядом и отступил назад, косясь в сторону Амане.

***

«Если бы мне сказали, что потеряв свою душу я буду иметь лишь один шанс её вернуть, не побежал бы я хоть на край света, лишь бы ухватится за те руки, что её держат, согревают своим теплом желанную для меня любовь…»

— Этот ребенок, — прошипел Мика, чувствуя, как кровь теплым потоком стекает по спине, — какого черта?.. Пошатнувшись, он едва было не упал, но удержался, прекрасно понимая, что такая рана его не убьет, хотя лезвие воткнулось достаточно глубоко. «Что этот мерзкий выродок себе позволяет, этот сын…» — зло думал Мика, сверля глазами отступающего назад ребенка. Тот дрожал и сильнее распахнул глаза. — Почему… — очень тихо и отчаянно прошептал Кейти. — Почему ты стоишь на ногах, почему ты еще жив??? Такая рана несовместима с жизнью, человек бы просто умер! «Человек?» — мысленно улыбнулся Мика и выпрямился. Юи с неким страхом смотрел на его спину. — Да, мальчик, человек явно бы упал и вскоре погиб от такой раны, — Микаэла сделал шаг навстречу Кейти и сжал кулак, — но прежде чем бросаться в атаку, подумай несколько раз — а стоит ли это делать с тем, о ком ничего не знаешь… А ты довольно смел для своих лет, или же безнадежно глуп, тем самым подтверждая свой возраст. Ты понимаешь, что последует после того как я встану на не дрожащие ноги? Дыхание Кейти перехватило, но он смело выставил клинок вперед себя, держа его обеими руками. — Как опрометчиво, — оскалился Мика, и глаза его сверкнули в этом полумраке. — Скажи, Амане Кейти, часто ли ты видел, как убивает твой отец? Могу поспорить, что никогда, потому что Юи скорее умрет, нежели сделает больно любимому человеку. Тот факт, что ты его сын, вынуждает меня ненавидеть тебя и… ту женщину, что родила тебя на этот свет. Скажи, кто она? Назовешь мне её имя? Юичиро слушал и не понимал, что происходит. Мика выглядел настолько опасным, насколько убедительно звучали его слова. Эти жесты, этот хищный оскал, вздорный взгляд и ледяное хладнокровие… За все годы своей работы наемником Юи так до конца не мог избавиться от своей человечности, что проявлялась в муках совести и излишней чувственности, а Мика словно отринул все то людское, что жило в нем. Или же то, каким он предстает сейчас, и есть настоящий Мика?.. — Микаэла... — прохрипел Юи, понимая, что с ним что-то не так. Ребра будто сильнее натянули кожу, а глаза невыносимо жгло, но не от слез. Было что-то еще… — Помолчи, Юи, — сузив веки, ответил Мика, — я не хочу, чтобы ты разговаривал сейчас. После того как я закончу, мы вместе отправимся туда где безопасно, подальше от всех этих мерзких тварей… Дыхание Юи участилось, и он попытался встать, что у него плохо получилось. — Когда закончишь что? — переспросил он, отчаянно посмотрев на Шиндо. — С убийством того, кого ты называешь сыном, — на низкой ноте проговорил Мика, не мигая посмотрев на Юи через плечо, — и всех тех, кто хоть как-то связан с его появлением. Я не позволю тебе обманутся и докажу, что это не твой ребенок. Кто-то обманул тебя, и теперь ты вынужден страдать… Я не дам тебе обманутся и навеки закрою его презренные глаза. Лучше бы тебе отвернутся и не смотреть на это… После этих слов Мика как ни в чем не бывало медленно вытащил свой меч, что к ужасу Юичиро оказался настоящим, вылитым из стали и на вид казался очень сильным. Расписанная камнями рукоятка и едва заметные письмена, тянувшиеся вдоль лезвия… Он был похож на один из мечей эпохи Крестовых Походов, тех, что были в обиходе в Византийской Империи. — Ты что творишь, черт возьми! — закричал Юи, дергаясь, и наконец подымаясь на ноги. — Какого черта, Мика?! — Я сказал замолчи, — чуть громче, но все тем же низким голосом Мика хладнокровно сделал выпад вперед, ударяя ногой в живот Юи. Тот от сильной боли открыл рот, давясь притоком крови и капли начали стекать с его губ. Амане вновь упал, пока Мика безучастно смотрел на него. — Семь лет, — как бы в продолжение сказал он, — семь долгих лет, Юи, и во что они обратились? Я так долго думал о тебе, так сильно мечтал, что вновь увижу тебя… Мои мысли всегда были только о тебе, и лишь я один был честен с тобой и никогда бы не солгал. Я не хочу верить, что ты предал меня таким мерзким способом, ты просто на это не способен! И что этот ребенок, — рука в перчатке указала на дрожащего Кейти, — был итогом этой измены. Я докажу тебе, что ты не прав и он не твой сын. У тебя нет и не может быть семьи кроме меня, Юичиро. Я твоя семья, а не он, и ни один из тех, кто был после меня. Ты поймешь это, когда я тебе докажу… Мика медленно обернулся, сверля суженным взглядом ребенка стоящего у двери. Кейти не убегал, что немного удивило Шиндо. — Почему ты не использовал момент и не спрятался? Кейти напрягся, в голубых глазах сверкнул огонь. — Потому что я тоже люблю его, — ровным голосом ответил мальчик, — а ты… Ты всего лишь кошмар, преследующий его с дней вашей общей юности. Ты что-то лепетал о том, что я не его сын?.. Знаешь, это может оказаться правдой, ведь я так не похож на него и на свою мамочку… но лишь внешне. Душа внутри меня и сердце не принадлежат мне, они принадлежат им, и я сделаю всё, чтобы защитить того, кто продолжает любить меня. Думаю, ты понимаешь это как никто другой… «Этот ребенок… — немного нервно размышлял Мика, размыто взирая на него, — говорит прямо как взрослый, невозможно… Что за слова он произносит, он же так мал… Но в этих словах я чувствую Юи, и его полон любви и заботы мир. Он его сын, несомненно…» — Я не приму за соперника такое существо как ты, — продолжал Кейти и оскалился. — Ты не умер, и это уже проблема. Но это ненадолго. За то, что причинил боль Юи… за то, что причинил боль мне, ты умрешь! — Вот как? — чуть склонив голову, Мика грязно улыбнулся. — Сказал бы я тебе, но время для разговоров прошло. Посмотрим, насколько хватит твоего мужества, когда ты увидишь моё истинное лицо. Кейти не понял, что он имеет ввиду, пока Мика резковато не скосил на него свой взгляд, а перед тем убедился, что Юи все еще лежит без сознания. Глаза Микаэлы потемнели, и даже в темноте было видно как кровь, стекающая по его виску, была намного бледнее, чем тот оттенок, в который окрасились его глаза. Синяя радужка стала бордовой, постепенно оттеняясь, пока не стала ярко рубиновой, что Мика несомненно почувствовал. Разрыв на его плече начал затягиваться, и через прорезь в ткани это было видно даже Кейти. Поднеся окровавленные пальцы к губам, Мика облизнул их, немного причмокивая подушечки и довольно облизнулся, едва сдерживая веселый, но нервный смех. — Знаешь ли ты, почему он «Хакуя»? — сверля рубиновыми глазами лицо Кейти, спросил Мика. — Знаешь ли ты, что он пережил?.. Нет, что пережили мы вдвоем… Когда-то давно и он, и я, попали в руки садистов, что пытались вывести через эксперимент людей способных быть идеальными воинами для самых опасных и грязных заданий. Проще говоря, мы исполняли ту же функцию, что и лабораторные крысы, были куклами в руках безумцев… Когда с экспериментами над Юи было покончено, они взялись за меня, — на этой ноте лицо Мики приобрело некую грусть и задумчивость. — Вводя в меня сыворотки, они постепенно убивали мою иммунную систему и модифицировали её на то, чтобы она как можно быстрее регенерировала при критических повреждениях. Мне даже вводили опасные вирусы, которые убивают сразу же, не давая и шанса глубоко вдохнуть… Я должен был умереть, и на этом бы все закончилось, но я выжил и что более странно — продолжал жить. Но с Юи всё было иначе. Он, к сожалению, умер… — Что?.. — младший Амане дернулся и прислонился к стенке. — Но как… он же здесь перед нами! — Ты меня не понял, — обреченно выдохнул Мика, и тоже посмотрел на бессознательного Юичиро, — не физически — разумом. С ним обходились более жестоко, чем со мной, но каждый раз стирали память об этом, и это привело к нестабильности его сознания… В моменты боли или сильных душевных переживаний его поглощала другая личность, что схожа была лишь с тьмой и которая убивала, несмотря ни на что… Вся эта личность была лишь обнаженным желанием убийства и разрушения, без сознания наподобие человеческому. Она захватывала его тело, смотрела на мир глазами Юи и крушила все что только видела, хорошо осознавая, что делает. А Юи был пленником, его личность была закрыта где-то в глубине этого кошмара. А та черная тень, поглощающая его, обладала нечеловеческой силой, способная к самоизлечению и саморазрушению. Если бы Юи не останавливали, эта тварь убила бы его, просто чтобы не сдаться в плен… Я видел это, видел двенадцатилетнего мальчика, что даже не осознавал, что вселили в него и с чем он обречен теперь жить… Поэтому я всеми силами оберегал его, когда вновь нашел, чтобы этот буйствующий кошмар вновь не захватил его разум. А теперь… Мика повернул на Кейти свой взгляд и сжал рукоять сильнее. — …а теперь появился ты и множество тех, кто вынуждает его страдать. Ты говоришь, что любишь его… да что ты можешь знать о нем?! Видел ли ты, как он мучился, как страдал, как погибал! Я держал его окровавленное тело на своих руках в моменты, когда он терял себя! Да, Юи не мог помнить об этом, но я видел всё и всегда его спасал, потому что любил и не боялся, что это существо может погубить и меня! Мои раны исцелялись, а любовь в сердце продолжала жить. Юи единственная надежда и единый луч света в моем непроглядном кошмаре. Я готов вновь обагрить свои руки кровью, если это спасет его или сделает счастливым. И начну с тебя… Опасно сверкнув глазами, Мика начал стремительно приближаться к мальчику, понимая, что другого выхода нет. Схватив Кейти за шиворот, он одним движением поднял его, прижимая к стенке. — Не волнуйся, я позабочусь о Юи, — безразлично прошептал Мика, направив меч на мальчишку. Его не заботило, что перед ним ребенок. Все его мысли были поглощены только Амане. — Умри, чтобы больше никогда не приносить боль Юи-чану… Несмотря на ожидание Микаэлы, Кейти не закрыл глаза, продолжая смотреть на него, и почти не дрожал. Губы парня растянулись в полуулыбке, и он отвел руку назад… Неожиданно резкий толчок пошатнул его на месте и быстро последовавший за ним второй сотряс стены и пол, от чего Мика не удержался и, пошатнувшись, начал падать назад, все так же держа мальчика. Звуки взрывов, что чередой ярких вспышек сотрясали здание были настолько сильными, что по стенам начали ползти широкие трещины, а потолок обваливался осколками, задевая тело Амане. — Юи! — отбросив мальчика, Мика было бросился вперед, когда почувствовал, что его ухватили и держат за ногу. — А ну с дороги, выродок! — Не смей! — прошипел Кей, до крови сжимая ногти на его ноге. — Это тебе пришел конец, мерзкий червяк… Пусть я и погибну, но заберу тебя с собой! Трещина, что раскололась под ними вспугнула Мику, и он нервно пытался отцепить от себя мальчишку, уже будучи готовым отрубить ему руки. — Аргх! — схватив Кейти за горло, он со всей силы отбросил его назад, почти к самой двери, и стремительно подбежав к Юи прижал его тело к себе. Пол под ними начал рушится и с глубоким неровным звуком раскололся, поглощая Микаэлу и Юи в образовавшееся отверстие. Кейти с ужасом смотрел, как его отец вместе с Микой исчезают в этой дыре, недоумевая, почему Шиндо не проткнул его, а вместо этого отбросил как можно дальше, чтобы, как показалось Кейти, тот не провалился под трещину. Вспоминая сейчас взгляд Микаэлы, младший Амане понял, что Мика смотрел на него не с ненавистью, а с необычайной печалью, словно Кейти вырвал его сердце и, присвоив себе, отказывался отдать обратно…

***

Тихий скрежащий шорох мелких камешков наводил страха больше, чем зияющая пропасть над головой. Придя в себя, Юи напрягся всем телом пытаясь шире открыть будто огнем полыхающие глаза. Очень сильно болело все тело, рук он почти не чувствовал и какое-то странное давление на грудной клетке… Вымучено застонав, Амане начал приподниматься, чувствуя привкус крови и пыли во рту. Он пошевелил руками, убедившись, что они не сломаны и даже сгибал и разгибал пальцы, почти свободно это делая. Голова раскалывалась от звона в ушах, но через несколько минут это должно было пройти. Должно было… Вокруг было очень темно и тихо, лишь все еще падающие сверху обломки каменного пола да его собственное дыхание создавали хоть какие-то звуки. Закашлявшись, Юичиро начал подниматься, инстинктивно прощупывая рядом с собой пространство, ища стену или хоть что-нибудь на что бы можно было опереться. Он ожидал прислониться рукой к чему-то твердому, но неожиданно почувствовал что-то мягкое и теплое, что он прощупывал подушечками пальцев. Они сразу же ощутили ткань и порезы на ней, куда можно было протиснуться пальцами, и он так и сделал. Что-то еще более нежное и гладкое теперь чувствовалось его кожей, как будто это тоже была кожа, только не его. Все пытаясь разлепить воспаленные от попавшей в них пыли глаза, Юи начал двигать рукой выше, ощупывая черты, как ему показалось, лица, и вплелся пальцами в мягкие волосы. Подушечки больших пальцев скользнули так, что прочувствовали глаза с закрытыми веками и приподняли их. Однако он так и не видел, что за человек рядом с ним… Исследуя свое положение, Юичиро понял, что этот кто-то сильно прижимал его к себе при падении, и скорее всего сам Амане и упал на него, пока тот обрушился прямиком на этот бетонный пол и оказался снизу, поэтому самого Юи и придавило упавшими на него осколками. — Эй, — Юи начал хлопать ладонью по лицу, которое нащупал, пытаясь привести в сознание, чтобы услышать его голос. — Эй, очнись, очнись же… Ты живой?.. Он был живой, его тело вздрагивало, а сердце билось. Но он не приходил в себя, а Юи все так же не мог нормально открыть глаза. Нужно было чем-то промыть их… — Где… где мое оружие?.. — уже более-менее сориентировавшись, он начал шарить рукой снаружи, нащупывая на свое удивление две рукоятки. Одну он узнал — продолговатая и больше прямоугольная, это была его катана, а вот другая… Та была не такая плоская, больше овальная, но тонкая и очевидно было, что это чистый метал с вырезанными на нем узорами. Это не японский меч, что-то европейское. Лезвие тоже было отличным от его оружия, потому что на самой поверхности чувствовались какие-то зазубрины, а на катане Юи такого не было да и быть не могло. Внезапно услышав рядом с собой сдавленное мычание, Юи машинально сжал ладонь на рукоятке, пытаясь успокоится. Его беспокоило только отсутствие зрения, он был слишком уязвим. А голос рядом с ним будто болезненно постанывал и по звукам Амане определил, что тот перевернулся и тоже пытается встать, при этом тяжело и хрипло дыша. — Юи… — услышав знакомый голос, Амане напряг уши и ощутил, как другая рука прошлась по его щиколотке. — Юи, ты здесь? Ты в порядке?.. Внутри будто что-то обрушилось. Прижавшись поплотнее спиной к стене, Юи без устали лишь прижимал катану к груди и молился, чтобы Мика тоже был слеп, как и он сейчас, чтобы не смог увидеть его, хотя уже понял, что парень рядом с ним. А Мика не унимался, все больше нервничал и тоже начал упираться руками в стену, пытаясь встать на твердые ноги. — Юичиро! — отчаянно, но уже более громко закричал он, но в ответ слышал лишь тишину. — Что же… что же это… Где ты?! Похоже Микаэла тоже был дезориентирован, а если учитывать, что они находились в кромешной тьме, то его волнение вполне было оправданным. Так как Юи очнулся раньше, то успел обследовать немного их пространства и зажался в угол так, что Мика уже не мог дотянуться к нему рукой, хоть и пытался. Он слышал лишь его хриплое дыхание и всхлипы, похожие на те, когда они были в комнате наверху. Юи понимал, что не одним лишь взрывом ограничится все это действо. Он хотел увести Мику от этого кошмара, но боялся даже к нему подступить… Теперь Шиндо знал о существовании Кейти, и знал то, чей он сын. Юи подобный поворот событий очень страшил, потому что помимо этой правды была еще одна деталь до сих пор от Мики скрыта. Кто эта женщина? одними губами тогда произнес Мика, от чего Юи подкосило свалиться без сознания. Он не должен был узнать еще и это, просто не должен был. Юи хотел вновь сбежать, оставив Шиндо в небытие, но на этот раз боги явно решили поумерить его пыл и завели обоих в хорошо продуманную ловушку, да еще и так, чтобы те оказались в ней лишь вдвоем. Что касается взрыва, то Амане постепенно понимал, чьих рук это дело. Нет, не его, и не команды Глена под руководством самого Юи. Это был другой человек, ближе всех приближенный к Мике, правда в далеком прошлом, но это все равно не лишало их возможности быть врагами. Ферид Батори С последнего звонка Крул, Юичиро получил несколько писем по электронной почте, в которых говорилось о том, что сам Ферид за делами Микаэлы тщательно следит, и ему хорошо известно и о его местонахождении, и о том, что тот из себя представляет. Но эти письма дошли до него лишь один раз, очень давно, и больше ничего от Крул Юи не получал, что и ставило в тупик его извечный вопрос, не добрался ли Батори к Шиндо, и не убил ли его. Вот почему Юи терзался все эти годы, потому что понимал, что Шиндо так и не удалось спрятаться от своего дьявола. А дьявол, похоже, обо всех его делах знал и даже способствовал дальнейшему развитию, сметая врагов с конкурирующего рынка на почве вечной борьбы между успешными людьми. Этот дьявол из плоти и крови… Что же он задумал? «Скорее всего, это от него поступил заказ, и все это он тоже распланировал, мерзкий педофил», — думал Амане, сильнее прижимая к себе свой меч. Только сейчас он понял, что в раздумьях своих на несколько мгновений отвлекся и не заметил ни рук, блуждающих по его ногам, ни ладоней, что уже упирались по обе стороны от его лица. Не видя самого Мику, он чувствовал, как тот дышит ему в лицо, прислушивается и внимательно всматривается в темноту, ища его черты лица. Юи с болезненным стоном поднял веки и понял, что не видит ровным счетом ничего, кроме мерцающих темно-синих точек, будто кто-то долгое время давил ему на глазные яблоки. — Юи?.. — протяжной шепот, что звуками тихого голоса разливался в этой тьме, вынудил его вздрогнуть. Теперь он чувствовал Микаэлу почти везде, угадывал его запах и его движения. Тот молча прикоснулся к его лицу, будто убеждаясь, что это именно он. — Юи… Амане не отвечал, упрямо сдерживая свой голос. Ему было страшно, но он еще пытался предпринять попытку симулировать то, что без сознания, чтобы не отвечать и не раскрывать себя. Но Мика упорно не хотел обманываться. — Почему ты молчишь, почему? — несколько слезливо протянул он, и мягко обхватил его лицо своими ладонями. Они были чуть влажными, и по запаху Юи понял, что это кровь, что сочилась из открытых ран. — Что не так, что же случилось? Ты ненавидишь меня, и сейчас мстишь? Я же знаю, что ты в сознании, хоть и молчишь. Тебя выдает несдержанное дыхание и дрожь в ногах. Я чувствую это, поверь, я многое сейчас чувствую, потому что ты рядом. Так близко, как никогда… И продолжаешь молчать, будто я в очередной раз держу в руках проклятую иллюзию из снов… Тяжело упав головой на него, он прислонился лбом к грудной клетке и тихо заплакал, при этом сжимая пальцы на воротнике его рубашки. Юи слишком тронули эти слезы, и он задышал еще чаще. — Ты же… я… — продолжал всхлипывать Микаэла. — Сколько времени прошло, а ничего так и не забыто. Мне же все равно, Юи, даже несмотря на то, кем ты предстал передо мной. Но я не имею права судить тебя, потому что и сам такой же. Белый дьявол, знаешь ли… До этого момента я понял, что был так несчастен потому, что ничего не чувствовал, а увидев тебя мое сердце будто впервые за прошедшие семь лет отчаянно забилось, желая вновь быть в клетке твоих сомкнутых ладоней. И, несмотря на это, несмотря на мои слова, ты все равно продолжаешь молчать, будто не хочешь ни видеть, ни слышать меня. Но в этой темноте лишь мы вдвоем, и этого не изменить. Пожалуйста… пожалуйста, скажи хоть слово, поговори со мной… Это становилось пыткой. В столь жестоких словах угадывалась печаль и разбитые мечты, слова, что никогда не были сказанными, но теперь обнажились в своем звучании. И Юи сдался. Сдался и положил свою ладонь на голову Микаэлы и чуть сжал пальцы, при этом прижимаясь щекой к мягким прядям. — Мика… — только и успел сказать он, когда сам Шиндо, едва ли заслышав его голос, широко распахнул глаза и разразился громким криком, будто пытаясь своим голосом пробить Амане грудную клетку. Он закричал уже свободней, не сдавленно, и охрипший голос наконец-то стал прежним. Будто заново родившись, чтобы с очередным криком разбились последние слезы печали… — Юи, Юичиро, — Мика приподнялся вверх, находя его губы своими, и не почувствовав сопротивления жадно припал к ним, даже в темноте закрывая глаза. Пальцы, что вновь вплелись в темные пряди, вели свои движении уже нежнее, будто боясь принести боль, которую оба слишком сильно желали. Желали, чтобы в её сердце освободится от прежней, одинокой и безутешной, и если страдать, то лишь вместе, держась за руки, деля между собой все свои чувства… С взорванных отверстий по прежнему продолжали сыпаться мелкие камешки, шурша и скатываясь по неровному полу. Мика, что так сильно прижимал к себе Юи, безумно страшась прильнул к нему крепче, будто желая втиснутся в его тело. А Юи почти обездвижено принимал все эти движения, но сам не шевелился, будто безмолвная кукла. Его глаза влажнели и истекали печалью, рот был чуть-чуть приоткрыт. Ему казалось, что еще секунда — и он просто умрет, потому что пережить это был не в силах. Он все еще чувствовал за собой вину, от которой ему никогда не избавится, и чем нежнее Микаэла вновь и вновь выказывал ему свою любовь, тем больнее становилось Юичиро. Будто окутываясь вязким, сладко пахнущим ядом он тонул в этом и омрачался скорбью еще больше. Они были прокляты, и еще живые тела несли в себе сломленные, пошедшие трещинами невинные души, омраченные потерями, ложью и всем миром в придачу… Но в этом поцелуе будто обреталась давно умершая и только сейчас воскресшая истина о песне, в чьих словах можно было услышать ноты любви. Языки так жадно сплетались, губы, что пытались поглотить друг друга, едва ли не чтобы соединится насовсем, будто поглощаясь, упрашивая и соблазняя своим влажным, но таким родным теплом. Будто цветы, что глубоко под землей переплетаются корнями, а снаружи сплетаются лепестками, дабы вместе поднимать голову к новому рассвету, и так же вместе склонять её в каждом закате… Было бы сейчас солнце, и обреченным глазам не пришлось бы плакать. Ни Мике, ни Юи не пришлось бы лить слезы, что сейчас смешивались, тонули в жарком горячем дыхании, во влажности уже соленых от тех же слезинок губ, в жадном переплетении и в невыносимом желании зайти еще дальше, отдать себя целиком, затеряться в глубинах чего-то настолько прекрасного, что даже сердце не могло больше выносить подобного. Оно так сильно билось, так отчаянно вздрагивало, что казалось вот-вот и выпрыгнет из груди, разорвет давлением ребра… Мике было очень больно, но больнее для него могло быть лишь молчание и сопротивление его движению в сторону Юи. Он прижался бедрами сильнее, совсем ненамеренно толкнулся вперед и застонал, поглощенный внутренней тьмой. Ему внезапно так захотелось забыться во всем этом, раствориться в море объятий, что он почти терял голову, бессознательно шаря руками по такой знакомой груди, нащупывая столь родные худые ребра и выпирающие косточки позвоночника. Он знал эту кожу как свою собственную, знал где белеет тончайшая нить детского шрама на спине Амане, и небольшой крестообразный порез, что Юи, глупец, сам же и вывел, пытаясь противится боли. Мика знал все, и в этом всем вновь желал затеряться, забыть себя, забыть весь чертов мир, забыть кошмарные семь лет… Лишь одного воспоминания об этом хватило, чтобы вновь вынудить его распахнуть глаза. — Я… я падал перед тобой на колени, когда ты грустил и не мог подняться с земли, — с некой грустью начал Микаэла, упираясь лбом в лоб Юи. — И я плакал вместе с тобой, потому что не мог выносить твою боль, а ты был слишком горд и упрям, чтобы позволить себе разделить её с кем-то еще. Со мной… хотя бы со мной, но и этого ты не позволял, так часто убегая, а когда я нагонял тебя, то тебе не хватало духу, чтобы оттолкнуть меня… Я был так благодарен за это, что могу без спроса тихо обнимать тебя и быть рядом, хотя ты не хотел, чтобы я видел твою грусть. Но я смотрел, не зная, как облегчить твою боль и страдал, не всегда понимая, откуда она берется. Я желал сделать тебя самым счастливым, а в итоге… ты сделал несчастным меня. За что ты так со мной поступил, Юи-чан? Неужели моей любви было недостаточно для нас двоих и ты просто сбежал, однако все же решившись не просто оттолкнуть меня от себя, а вдребезги разбить моё сердце… Юи молча снес очередную пытку его слов и попытался, лишь попытался, закрыв глаза, погрузить в беспросветную ночь свои чувства. — Я знаю, что ты считаешь себя самым плохим, — начал Амане, медленно ведя свою речь. — Но когда я впервые увидел тебя, ты плакал. Люди, способные лить слезы, не могут быть… жестокими. А даже если и могут то, имея способность плакать, показывают свое раскаяние, но в этом весь ты. Микаэла, ты испытывал чувство вины каждый раз, когда видел, что со мной что-то не так, считая мою грусть своей провинностью. Но ведь я жил не одним лишь тобой, и в итоге боль мне мог причинить кто угодно, но разделял её вместе со мной лишь ты один. Я… я так благодарен тебе за это, все еще благодарен, несмотря на то, что ты ненавидишь меня. Больше всего на свете я боялся, что ты откажешься от меня, а в результате я первым предал тебя… — Что за пафосную речь ты ведешь?.. — несколько дрожа голосом, пробормотал Мика. — Не ненавидь меня, пожалуйста, — прижав Микаэлу к себе, Юи обнял его за шею, — все что угодно, можешь даже убить меня прямо сейчас, только не ненавидь меня. Мика, я не вынесу больше этой боли, её слишком много, она отравляет мне жизнь, и вот я вновь чувствую тебя рядом… Прости. Я не хотел еще раз врываться в твой мир, чтобы вновь разбить тебе сердце но, похоже, пришлось. Но если ты чувствуешь хоть каплю радости из-за того, что я обнимаю тебя, то знай, что это делает счастливым и меня тоже. Я жил все эти семь лет втайне мечтая вновь прикоснуться к тебе, почувствовать знакомый запах, звук родного голоса. В этом вся моя любовь, а больше я ничего тебе предложить не могу… потому что уже давно отдал всего себя твоему сердцу. Прости меня, Мика… Едва различимым шепотом Юи закончил говорить и прижался лицом к светлой макушке, что пахла текстильной тканью и пылью. Это было так типично, этот запах, что в воображении Юичиро мог поведать о длинных вечерах, тускло горящей настольной лампе, слоях шелка и велюра, тонких шерстяных ниток различного цвета, даже булавок и иголок, ведь он чувствовал и этот оттенок, оттенок металла. Быть может на столе стояла чашка кофе или чая, а за окном большими хлопьями падал снег. Тишина разбавлялась лишь тихим дыханием, сконцентрированным взглядом, напряженными пальцами, что чертили очередное творение. Скрип и шорох карандаша, запах белой и темной бумаги, неловкое или даже сказать нетерпеливое постукивание пальцами, когда он сосредотачивался… И вот сейчас, если всего лишь вдохнуть эти вечера, что остались на волосах Мики оттенками запаха, можно было вообразить столько всего, что невольно кружилась голова. Одинокий художник, одинокий создатель, всегда один, лишь в окружении тусклого света, запахов ткани и собственных желаний, которые были запечатлены на бумаге. Невольно упавшая на руки голова, тревожный и тяжелый сон, незаметно подкравшийся рассвет и Мика сразу же хмурится, нехотя открывая глаза… Юи видел все это, чувствовал, впитывал в себя, лишь прикоснувшись к Микаэле, лишь вдохнув его запах. Чувства, как и краски на палитре, смешались и сплотились в опасную воронку… Психологический барьер Юи был сломан именно в тот момент, когда Микаэла поцеловал его. В его мыслях будто сердцем билось несколько строк. «Моя душа, моя душа, моя душа… Она наконец-то вернулась в моё тело…» Сломленная, разбитая, сожженная, отвергнутая изначально, но так желанна в последующем… Вы когда-нибудь сталкивались с чувством, когда лишь завидев определенного человека, понимали, что перед вами именно то, что болью сидит где-то внутри тебя и вот сейчас, именно в этот момент ты впервые можешь обнять свою скорбь, заключить в объятия свою печаль наконец-то увидев её слезы… Мика был прекрасен, Мика был всегда желанным для Юи, потому что последний изначально считал, что во всем его существовании обрел свою душу, которой, как он думал, у него никогда не было. Но только не с Микой. Будучи от природы разрушителем, Юичиро несознательно стремился найти то, что вернуло бы его в равновесие, и холодный уравновешенный нрав Шиндо был как нельзя кстати. С первых минут общения, с последних часов их единства он осознавал и понимал, что рядом с ним то, чего только и можно желать. Руки Мики, губы Мики… его определенное чувство прекрасного, его голос, его объятия, его смех, его такое редкое, но столь невинное хихиканье, когда он прижимал кулачок ко рту и опускал веки… — Юи… Мысли Амане прервало ощущение скользящих по его спине холодных пальцев, и он понял, что Микаэла все это время прикасался к нему, гладил и поглаживал, но не так, чтобы жадно ощупывать. Его движения были скорее трусливыми, аккуратными, даже пугливыми, потому что кончики пальцев, ощупывая скелет позвоночника, начали осторожно поглаживать лопатки и почти дотягиваться к шее. Ловкими, но ужасно сжатыми (очевидно от неуверенности) движениями он пытался опустить воротник, пытался, но мешали пуговицы. Тогда он опустил голову, и первые две просто прикусил зубами, отрывая их и сплевывая куда-то в сторону. Юи лишь молчал. В его мыслях царил хаос… — Почему? — лишь один вопрос Микаэлы вновь вынуждал его плакать. — Почему?.. Юи хорошо осознавал этот вопрос, его незамысловатый смысл. Почему ты меня бросил, почему отверг?.. «Действительно, почему? — про себя размышлял Амане, закатывая от боли глаза. — Я был так счастлив, имел все лишь будучи рядом с тобой… и как последний глупец ушел, успев разбить тебе сердце…» А много ли нужно было, чтобы разбить Мике сердце? Сам он говорил, что у Юи есть доброе сердце и это ужасно, для самого Шиндо. Он боялся. Почему? Потому что, как он говорил, люди с добрым сердцем страдают больше всего, ведь открывают его для всего мира… Ревновал ли Мика? На удивление нет. Но он ни разу не желал, чтобы Юичиро так широко распахивал его, ведь злые люди лишь плевали бы в эти распахнутые врата, и вся боль чернела бы ядом в глубинах сознания Юичиро. Мике хотелось убить всех этих людей до того, как они бы посмели открыть рот в сторону его святыни… — Я люблю тебя, — шептал Микаэла, наконец-то добравшись губами к нижней части шеи и ключиц, — люблю, люблю, так сильно люблю… Он всхлипывал, целовал, сжимал в своих объятиях так сильно, будто Юи вот-вот должен был исчезнуть, и все что оставалось делать Шиндо — лишь наслаждаться короткими мгновениями такой желанной близости, в которой он так остро нуждался. Он был одинок, был отвергнут. Юи был проклят, был сломлен. Доведя себя до такого положения, их встреча могла носить в себе лишь один исход, и оба знали об этом. Знали и все равно дрожали, в страхе обнимая друг друга. — Бесконечный огонь моего одиночества, вот что единственное имело смысл и заставляло меня думать. Столько пройти, столько пытаться забыть и все равно мыслями возвращаться в те минуты, когда мы был вдвоем… с тобой, купаясь друг в друге, сливаясь и поглощаясь тем, что невидимо, что тоньше паучьей нити, но сковывает на века, связывает и душит, когда одного из нас нет рядом. Такой пытки ты для меня желал, оставляя меня гнить в беспросветном одиночестве, сходить с ума и терять себя настолько, что глядя в зеркало не узнавал собственного обличия, что было чуждо, что было противно. Я желал тебя, желал так сильно и изнывал от тоски, упивался своей бесхребетностью, искал утешения и замены тебе на стороне, тонул в разврате собственного тела и все ради чего?.. Чтобы убить себя, или же тебя, вечно живущего во мне… в моих мыслях… Юи, Господи, за что ты так жесток со мной?! Почему ты просто не убил меня тогда, чтобы я больше никогда так не страдал!!! Юичиро слушал. Юичиро не двигался. Слезы застывали где-то глубоко внутри и ранили, будто ледяные осколки, острые песчинки льда… Что он мог ответить, если был так виновен, если сейчас лишь в одно мгновение переживал ту жестокую, изматывающую боль в сердце другого. Ах, сердце… Мика считал Юи своим сердцем, Амане же мнил Микаэлу своей душой. Сосуд и его содержимое — вот чем они были. Вместе, сливаясь в порочном танце нежности молодых разгоряченных тел, что льнули как мягчайший шелк, струясь по телу будто самая нежная вода. Вместе… какое чарующее слово. Воздуха не хватает, сил не находится, но сейчас… будто все вокруг застыло… лишь всхлипы Мики были слышны в этой черной тишине. — Я любил только тебя, — прижавшись щекой к волосам Шиндо, ровным голосом протянул Юи, — только тебя мог любить и любил всегда. Я виноват, я этого не отрицаю. Я оставил тебя терзаться страданиями в одиночестве и за это… за это прошу прощения, мой Микаэла… Глаза Мики распахнулись, дыхание застряло в горле. Он не дышал, в мгновение ока забыв, как это делается. И вновь ни звука, лишь торопливое дыхание, что жаром обжигало кожу… — Юи… — дрожа телом, Мика поднял взгляд на Амане. Теперь он видел его, хотя окутывала их по-прежнему лишь одна тьма. — Ты… Ты… — Хоть сто лет пройди, хоть родись я еще раз, или же умру сейчас… Я буду любить только тебя, мой милый, моё драгоценное сердце из крови и страданий. Ты моё сердце, смысл всего меня. Только тебя, Мика, только тебя… Лишь тебя… люблю… «Поцелуй меня…» — мысленно прошептал Мика, прижимаясь к его губам своими, уже не рыдая, а лишь тяжко выдыхая, чувствуя уже более сильный запах родного тела, что он любил. Тела, что отдавало ему себя, как бы он не пожелал, тело, что любило лишь его. А что же душа?.. Душа извивалась внутри, сверлила себе путь наружу, рвалась к Микиному сердцу, рвалась к Микиным чувствам. Он хотел, очень хотел, он преклонялся перед этими чувствами, перед этой любовью. Момент, еще момент, еще мгновение… Губы смыкались, искушали друг друга, узнавали вкус, узнавали движения, двигаясь в старом заученном танце, но теперь по-новому, теперь иначе… Еще и еще, еще глубже, еще жарче, еще сильнее, прильнуть так сильно, чтобы до самого дна достать, в этой прекрасной нежной пустыне из дождя, в глубинах которой была его святыня. Нет, их святыня — части их тел, их чувств, их любви… Любовь может быть рубином? Может быть изумрудом? В песках их мира разбросаны сотни подобных камней, что не имеют значения для них, но для других были бы сокровищем. Нет… Их сокровище полыхало гораздо более сильным богатством. Любовь… — Поцелуй меня… — почти безумно шептал Мика, втягиваясь и теряясь еще сильнее. Его пальцы зарывались в темную макушку, чувствуя непривычную мягкость темных прядей. — Еще, еще, пожалуйста. Ты можешь… я так хочу, пожалуйста… дай мне еще своей любви… Мика чувствовал, что еще немного, и он просто умрет. Биение сердца было слышно в ушах Юи, что так же отдавал ему свою страсть, тоже терял себя, прижимаясь сильнее, чувствуя сильнее, погружаясь глубже в эту пламенную стихию. — Растворись во мне… возьми меня прямо сейчас и неважно, что будет… Хоть убей меня, но перед тем… люби, умоляю… Глаза Юи попеременно открывались, когда до его ушей доходил этот шепот. Он хотел, и сходил с ума от желания… Содрать с Мики одежду, разорвать эту чертову белую ткань, взять их плащи, расстелить их на усыпанном пылью и обломками полу, мягко уложить на них Мику и… любить его, пока этот грязный мир не сгинет. — Я люблю тебя… я люблю тебя…

(Еще немного… еще немного тепла твоего тела… еще совсем немножко. Просто дай обнять тебя… чтобы даже умерев никогда не забывать…)