Беззвучно-нераскрытое

У Арнхилль в лёгких трещит воздух, в голове трещат нейроны — и мир вокруг тоже трещит. Он лопается, как упаковочная плёнка, и оседает на дрожащих руках блёклой пылью. На мгновение — лишь на сотую долю микросекунды — она вдруг видит незримое, недосягаемое, и тогда мир замирает, застывает удивлённый — и начинает крошиться и сыпаться, словно песочный замок. В такие моменты, уверена Арнхилль, стоило бы в отчаянии молиться — но молиться некому, ибо Господа нет, и в режиссёров судьбы — тех, что над ними, под ними и среди них, тоже верить не стоит: самонадеянные и самовлюблённые, они всегда считали мир своей излюбленной беспомощной игрушкой. Ей всё это мерещится — хочется, по крайней мере, всенепременно поверить, а на счёт «три» она проснётся в собственной комнате, и лисьи очи не будут её преследовать в ночных грёзах. Но Арнхилль не просыпается. И мир продолжает крошиться и трещать, словно тысячи поездов разом собрались сойти с путей. Ей смеются в лицо весёлым низким баритоном, хитрые глаза сияют лесными омутами, и она задыхается в своём непонимании — и тянет руки к этому странному видению, пока кожу пальцев не начинает жечь прохладой чужих прикосновений. «Никлас», — шепчет смех, или невидимый мужчина, или воздух, или само собой возникает в её голове. Она думает, что имя совершенно—красивое. Думает, что где-то его уже слышала. Она непоколебимо уверена, что слышала. Ибо вместе с окружающим миром замирает сердце. «Арнхилль», — вторит знакомый голос, и собственное имя кажется продолжением того, эфемерного и далёкого, что прошептал ей, надеется, ветер. Под кожу врывается ток ощущений, контакт пальцев становится похож на соприкосновение проводов, и всё вокруг оказывается не как было и есть, но как она помнит — и мир перестаёт трещать. Она видит лукавые омуты лисьих глаз, улыбку тонких губ и своё отражение поверх чужого, застрявшего в стекле. «Боже», — колышется в воздухе невысказанная молитва, и стекло звенит, смеясь. «Никлас—Арнхилль», — говорит отражение, и два разных имени становятся частью неделимого целого, как поцелуй, скрепляющих узы священного брака. Ток соприкосновений — лишь холод стекла под пальцами, но ощущения реальны, и реально молчание окружающего мира, и улыбка незнакомца, мерцающего в матовом стекле — она всё-таки надеется, что это не игра больного разума. «Арнхилль—Никлас», — робко, теряясь в звуках своего голоса, отвечает она (даже шепчет, как какой-то секретный код), и отражение рассыпается вдруг осколками, осыпаются пеплом её мысли, и весь мир превращается в чистейший холст. Ветер целует её губы и веки, тёплой кошкой зарывается в волосы и ласкает румяные щёки. Арнхилль думает, что это похоже на штиль перед бурей. «Я почти влюблён», — шепчет невидимый голос. Арнхелль мысленно говорит за него «но». И с этим «но» полотно её жизни вдруг оказывается разорвано на части, и она теряется среди треска льняных нитей, среди крика рушащегося мира и в собственных оглушающих рыданиях. Он ведь любит «почти» — и этого всегда мало для художника. «Никлас», — замирает совершенное имя на её губах — имя любимого, недосягаемого и незримого, но имеющего плоть и кровь, создателя её и губителя. «Прости, прекраснейшее из моих творений», — печально улыбается Никлас. Ей бы очень хотелось посмотреть своему создателю в лицо: из художников получаются действительно самонадеянные и самовлюблённые режиссёры судеб.