Беззвучно-нераскрытое

От Борго до Порто — шесть остановок, четыре немых трека в сломанном плеере и незапланированная потеря времени между Италией и Галатеей. Выпрыгнуть из вагона на полном ходу кажется неплохой идеей, но Ника утопает в своём шарфе и нервной зыби толпы. Конечно, три километра можно было бы преодолеть и пешком, только у Ники кружится голова и леденеют пальцы: возвращаться в душную и маленькую Катанию ей всегда тяжело. Чей-то острый локоть пихает в стеклянные рёбра. Ника скашивает взгляд на пухлого, неопрятно одетого мужчину, смотрит на лихорадочно двигающиеся губы и медленно кивает: да, она сходит на набережной. Мужчина сторонится и закрывает спиной поручень. Поезд снова тормозит. Зарываясь носом в удушливую шерсть шарфа, Ника сходит на платформу. Разрисованные граффити стены смотрят на неё в упор, но Ника поправляет наушники и спускается торопливыми шагами по сколотым, неровным ступеням вниз. В лицо бьёт ветер — наигранно злой и неласковый, лупит по полуприкрытым векам и чмокает колкими поцелуями впалые щёки. Мрачные волны качают на себе белые пятна. Ника не знает, лодки это или же чайки: небо сливается с морем и переворачивает мир тормашками вверх. В излом их зеркального отражения падает чахлое солнце. Ника опускается на бетонные плиты, цепляет носками поношенных кед острую гальку. Она чувствует, как кожа под курткой превращается в мрамор: такой же холодный и ломкий, с лазурными прожилками-венами в каменных слоях — и сердце в этот миг тоже каменеет. Становиться статуей на закате — концепция для грустных недетских сказок (хотя по таким Дисней рисовал мультфильмы), но здесь и сейчас это — не сказки, это — пережиток эпох и проклятие (о, конечно, дар свыше), ниспосланный Венерой. (Ника думает, что, Господи, дай этой дурной богине мозгов и немного безразличности к делам смертных). Плеча касается чья-то ладонь. Нике не надо поворачиваться, чтобы на него смотреть — всё равно не увидит. В насмешливых (вроде знакомых) глазах — дьявольское благословение, но это вроде бы нормально, потому что Господь благословений не даёт. Нике кажется, что сейчас самое время рассыпаться мраморной крошкой — или обратиться в морскую пену, так романтичнее, — вот только чужие ладони согревают её окоченевшие пальцы, и она приходит к выводу, что, быть может, ещё десять минут можно побыть живой. В конце концов, у неё есть ещё несколько жизней наперёд. В конце концов, она не слышит и не говорит, потому что статуям не положено слышать и говорить, но (не)знакомец об этом, конечно же, не помнит, потому что в этом времени он не её создатель, у него другое имя и совершенно чужая улыбка. Он работает в рыбной лавке, зависает по пятницам в баре и ненавидит говорить об искусстве. В конце концов, такие не обращаются за помощью к Венере. Ника дышит хрипло, насилу, и липкий пар застывает на её потрескавшихся губах. У неё остаётся семь минут, когда солнце ехидно кидает последние лучи из-за горизонта и скрывается в морской пучине, и ещё три, чтобы заметить отсутствие собственного пульса. Право слово, это смешно, но Ника не смеётся: Марко не поймёт. Ему не идёт своё имя. Впрочем, Пигмалион — тоже. Быть может, ему под стать быть мифическим богом — Нептуном, к примеру, чтобы когда-нибудь в его честь назвали планету-другую, но давать их спутникам имена скромных нимф — что за безвкусица. Ника кидает взгляд на Марко. Впрочем, быть может, его именем действительно стоило бы назвать планету-другую. Но в этом времени он не бог, не Нептун и даже не Пигмалион, и он не высек её из мёртвого мрамора — просто случайное столкновение в вагоне, и в этом совершенно точно не виновата никакая Венера. Ника думает, что десять минут — слишком мало, чтобы оставаться живой. Или слишком мало, чтобы успеть согреть околевшие пальцы чужими ладонями. Знакомые глаза светятся нежностью, и в изломе тонкого рта почему-то играет вполне узнаваемая улыбка. Ника думает, что несколько эпох свели её с ума — и в самом деле она сейчас вполне живая, из плоти и крови, и под мясом не звенят стеклянные кости. Ника думает, что сейчас ей вполне хватит хотя бы двадцати лет, а потом можно разбиваться. Ника думает, что, вопреки своему имени, проиграла заранее.