Беззвучно-нераскрытое

Едва задержав дыхание, Сохо неотрывно смотрит, как плоды с дерева безропотно скатываются в прохудившийся мешочек старого Адэхи. Тот мурлычет под нос что-то своё, шаманское — что-то между рычанием волка и кликом совы, что-то между шелестом могучего ясеня и шёпотом ветра, — и слегка пританцовывает, притоптывая, отчего колокольчики на его ботинках покачиваются, но не издают ни звука. Сохо видит, как низко склоняются ветви дерева — почти к макушке старого Адэхи, не задевая; так, касаются, легко треплют длинные спутанные волосы, будто погладить пытаются, и тогда улыбка старого Адэхи становится явнее, и песня его становится громче — Сохо слышит её даже сквозь журчание горной реки. Странный он, этот Адехи, думает Сохо. Странный, сам себе на уме. Кто деревьям-то поёт? Кто собирает плоды с ясеня, если ясень не даёт плодов? Кто ходит по ветвям ясеня, если они никуда не ведут? Дерево только и может, что небо подпирать: порой то висит так низко, что впору макушкой достать, а иной раз так далеко, что тянуться будешь — не достанешь, но здесь небосвод, словно найдя своё место, ложится прямо на могучие бескрайние ветви — ложится и засыпает. Ему привольно, уютно. Оно зарывается в напевающую ему колыбельные крону и подставляет облачный бок под скрюченные пальцы старого Адэхи. Тот гладит небо, как своего ручного белого волка, зарывается в облачную шерсть и подхватывает ясенную колыбельную. Сохо знает её. Но язык липнет к нёбу, и слова кажутся просто словами, когда они возникают в голове; когда же их поёт старый Адэхи, мир понемногу замирает, затихает, прислушивается, потом — начинает вкрадчиво подпевать: «Прячется среди листвы дневной свет… внемли ветру, услышь ночь…» — Что ты видишь? — спрашивает старый Адэхи, оборвав колыбельную: небо, уморённое, мерно дыша спит, зарывшись в мягчайшую перину — в кучевые свои облака. Сохо слушает, как оно дышит. Как дышит вместе с ним скованная инеевой дымкой земля. Слышит молчание реки. Видит — улыбающегося старого Адэхи и ясень, укачивающий в своей колыбели великое небо. — Дерево? — О, просто дерево? — с добродушным снисхождением посмеивается старый Адэхи, и колокольчики на его ботинках наконец подают голос — тоже смеются тонким переливом. Сохо шмыгает носом: ну что им ещё надо? Это просто дерево и просто полоумный шаман — ясень с диковинными плодами и старик, взывающий к духам. Вот, что видит Сохо. А больше — ничего. Да и надо ли? Это старый Адэхи смотрит куда-то за грань, куда-то вглубь, в иномирное чужеземье — туда, куда Сохо ещё не заглядывал, ибо боялся быть унесённым этим стремительным пугающим потоком всезнания: в него следовало окунуться разом, с головой, позволить себя поглотить, сомкнуть над головой кипящие воды — реальности не глотнуть, но ею захлебнуться, а потом, очнувшись, ощутить прикосновение иных реальностей — явственных и пугающих, с лицами и именами, с голосами и смехом. «Боящемуся промочить ноги да не перейти реки», — так говорил старый Адэхи, но если бы он показал брод, Сохо, быть может, и решился бы ступить в этот бурный поток. Только брода ему никто не показывал. Мудрость есть опыт — и наоборот; не познавши жажды, не познаешь вкуса воды. Шаманские премудрости. Пре. Всё пре. Это наскучивало, и временами тоска по городу — по его неустанному индустриальному шуму, по нескончаемой, безбрежной реке людей, по удобствам и комфорту, по лёгкой и красивой одежде, в конце концов, — становилась такой нестерпимой, что впору выть. Сохо и выл порой: уходил по тропинкам звёздного крошева, по дрожащим на озёрных гладях лунным стёжкам, по протоптанным степным дорогам и лесным просекам — в никуда, но недалеко, чтобы к рассвету вернуться, — и, запрокинув голову к небу (тому самому, что сейчас дремало в кроне ясеня), завывал по-волчьи глухо и тоскливо. В один момент тишина замирала над его головой, когда он, обессиленный, наконец замолкал, а после — обрушивалась на него новой песней, знакомой, но иной — не такой жалостливой: горы ловили не в капкан — в ласковые руки нестройный хор сотен голосов — и, отражённый, он обращался в тысячи. С ним говорили не духи, но братья их — волки, а Сохо, распластавшись на скованной морозцем земле, за сотни вдохов, за сотни выдохов до рассвета, смотрел в открытое, чистое небо — и в его груди, стиснутой тяжестью невыплаканных слёз и странной, нездешней, но ставшей почти родной смури, вдруг рождалось нечто тёплое. Как мамины объятия. Как улыбка старого Адэхи. Как скупая ласка ясеня. — Дерево говорит, — подал голос старый Адэхи, — что ты станешь великим шаманом. Сохо бы ответил, что это не дерево говорит и даже не духи, это просто старый безумный шаман решил над ним посмеяться — кому, как не правнуку передать своё наследие? своё безумие? — но он только трясёт головой, невесело усмехается и поднимается с росистой травы. Открывает рот, чтобы сказать что-то — что? — но чувствует вновь знакомую волчью тоску, когда слышит: — Когда-нибудь и я найду здесь свой покой. Наверное, духи ему что-то говорят. Сохо не говорит ничего. *** «Важно не слышать, но слушать», — говорил старый Адэхи, и игривые пассажи пустельги, чванливый щебет сорокопута и по-детски жалостливый клёкот чибиса вдруг обращались слитой воедино арией — молитвой небу, гимном свободе. Им вторил шелест бесчисленных крон, их несметных ветвей, вторили нежные отголоски колышущейся в заигрывании ветров травы; на их песнь отзывались молчаливые облака. Сохо обратился в слух, и гимн этот звучал в нём, в его горле, в его рёбрах — в самой его сути; и он растворился в этой песне, становясь легче ветра. «Важно не взирать, но видеть», — говорил старый Адэхи, и стремительные, яростные воды с воем стачивали монолитные основания гор, не пошатнув их, но делая прочнее и глаже; и ветер бросал в землю семена, а они, прорастая, вплавлялись корнями в плоть, в земное тело, и бороздили неподъёмную, смоченную дождями и выжженную солнцем почву, позволяя в неё проникнуть новой жизни. Сохо обратился в зрение, и воды эти обточили изнутри его кости, и ветер бросил семена в его нутро, и земля, принявшая его в материнские объятия, пропустила под кожу корни и головки цветов; и он растворился в этой тверди, становясь крепче древа. Мир качал его в своей колыбели, и мерные удары в бубен обратились пульсом крови в висках, и тонкий голос свирели обратился свистом запутавшегося в кроне горного фёна, и журчание быстротекущих рек обратилось взволнованным шёпотом десятков голосов. Десятки голосов. Среди них — голос старого Адэхи. «Боящемуся промочить ноги да не перейти реки». Адэхи так и не показал ему брода в буйном, мятежном потоке всезнания — и Сохо ступил в него наугад. Сам. И полновесные воды вдруг приняли его осторожно, не стремясь сбить с ног, ласково обступили со всех сторон, запрятав в неприступный кокон, а когда расступились, выстлав дорогу к знакомому могучему стволу, ясень простёр навстречу свои ветви, зашелестел призывно, но добродушно — словно встречая старого друга. Сохо шагнул ближе, ведомый знакомым голосом. Выпутавшийся из кроны фён приветствовал его по-собачьи преданно и щедро: влажно облизал щёки Сохо, ткнулся в ворот шаманской камлайки, прочесав его против шерсти, а после, забравшись в маску волчьей морды, наружу вырвался волчьей же песней, взывая к небу, и к морю, и к древу: лишь прислушайся к ветру, пел он, закрой глаза, услышь… далёкий зов, пробуждающий силу… «Ты станешь великим шаманом», — прошелестел старый Адэхи. Сохо подхватил волчью песнь. «Где ты нашёл свой покой?» — желал бы спросить он, но прежде ясень ответил: «Везде», — и в листьях его, как в зеркалах, отразились мириады иных миров, где плутали духи, и пели волки, и птицы посвящали гимны свободе. Где старый Адэхи кормил с руки вечность ясенными плодами и смотрел хитро: «Что ты видишь?» Он видел всё. И слышал — всё. Растворялся в этом знании, будучи здесь, но — везде. Сохо говорил. И духи говорили в ответ.