Беззвучно-нераскрытое

«Умереть — значит перестать умирать» Сэмюэл Батлер

Огонь жадно припадал к обугливающимся розам, комкал их, пережёвывал и выплёвывал пепел. Всё агонизировало; пламя не разгоняло мрак сумерек, но сливалось с ним — и оттого пожар выглядел куда более зловещим. Саливан схватил раскалённый воздух пересохшими губами, сипло закашлялся, раздирая горло, и утёр влажный висок перепачканным в саже рукавом. Даже стоя на безопасном расстоянии от поместья, ему казалось, что языки пламени норовят его схватить и пожрать так же, как жрали розы, деревянные прожилки-каркасы и прогалины стрельчатых окон. Алчная стихия. От неё следовало держаться подальше, чтобы не стать невольной жертвой. Ибо бился в предсмертных судорогах даже распятый на крестоцветах небесный левиафан: с северной стороны огонь лишь подбирался к фиалам, но уже опалял дождевые, начинённые расплавленным свинцом облака. Впрочем, едва ли дождь помог бы спасти поместье. Едва ли хоть что-то помогло бы ему спастись. *** Сплетням Саливан не верил. Несомненно, люди полны предубеждений, священного трепета перед непознанным и загадочным, однако едва ли подобный страх мог испытывать человек критических взглядов, интеллектуал, ставящий под сомнение всё виденное и тем более — не виденное. Поблажку можно было сделать для человека непритязательного и неискушённого — всех тех, с кем Саливану Морелю довелось общаться перед отправкой из Нима в Камарг. В поместье мадам Симоны Мари Ренуар. Стоит сказать, что одно только его упоминание отчего-то всех нечаянных знакомцев Саливана приводило в смятение, а после — одновременно в раболепный и благоговейный ужас, словно он вскрывал ящик Пандоры, ещё не подозревая о том, какие секреты тот хранит. Люди говорили, известно, всякое, но оно и не удивительно: поместье мадам Ренуар располагалось в Провансе, но не в той его части, где лиловели лавандовые поля и золотились макушки подсолнухов, и даже не там, где дикие белые лошади взрывали копытами землю и сливались с коснувшимися горизонта облаками, а за кромкой полей простиралось неоглядное море; словно отрицая живописность здешних мест, поместье затерялось на островке близ болотных топей Камарга, недалеко от Сен-Жиля, потому добраться туда оказалось задачей не из лёгких. Возничие могли довезти разве что до Маленькой Роны, оттуда же пришлось бы добираться пешком. Что же до сплетен — неудивительно, что мадам Ренуар и её поместье старались не поминать всуе. Саливан отнюдь не был поклонником новорождённого и многим полюбившегося литературного течения, этой «ужасающей романтики», прикрытой вуалью мистики и мистификаций, вымышленных болезней и иной бесовщины, однако если бы какой писатель вдруг решился взяться за новый роман, верно, ему бы здесь понравилось. Иных же чувств, кроме странной, инородной тревоги, в само́м Саливане открывшаяся картина не вызывала. Вероятно, причина была лишь в том, что он устал с дороги, и с самого Нима, где он гостил у кузены и который покинул с неделю назад, его преследовали смурь, туман и готовые разразиться дождём облака — хотя дождя за всё время пути и пребывания в Сен-Жиле так и не случилось. Потому если Саливан и ожидал чего-то после этого путешествия, то определённо горячей ванны, тёплой мягкой постели и хорошего отдыха. Конечно же после того, как он встретится с мадам Ренуар: Саливан должен был прибыть ещё пару дней назад, но некоторые обстоятельства заставили его задержаться, и едва ли мадам получила бы его письмо с извинениями вовремя — в пути он всё равно не смог предупредить о своей задержке. Мадам Ренуар, к вящему удивлению Саливана, встретила его на парадной лестнице, стоило ему прикрыть за собой дверь. Она выплыла из комнаты, как туманный абрис. В свете керосиновой лампы, контрастно делящей острое женское лицо пополам, мадам казалась не просто бледной — полупрозрачной, выточенной из горного хрусталя, огранённой и хрупкой, особенно в своей тонкой сорочке до пят. Взгляд же её был твёрд и прям, как бывает твёрдым и прямым взгляд у людей жёстких и решительных, и при этом великодушных в той мере, когда они готовы миловать преступников, стоящих на эшафоте. Столь прекрасную женщину, взявшую от времени резкость скул, чёткость чувственных губ и по-матерински усталый, снисходительный взгляд, а от юности своей — тонкостанность, нежность и аристократическую бледность, стоило запечатлеть на холстах и гравюрах. Но Саливан не был художником. Сюда он приехал лишь по просьбе тётушки, которая отчаянно просила помочь мадам Ренуар с хозяйством. Словом, Саливану предстояло стать домоправителем. *** Несмотря на болотистую местность и удушливые испарения, из-за которых воздух казался застывшим и тяжёлым, розы в саду мадам Ренуар цвели изумительно и, кажется, даже не думали сбрасывать лепестки. За ними практически не нужно было ухаживать: они чувствовали себя не просто вольготно, но словно даже стали за столько времени полноправными хозяйками. Саливан находил это в некоторой мере ироничным, потому что он так и не смог здесь ощутить себя на своём месте. Было ли дело в том, что за месяц он так и не познакомился даже с кухарками, которые, словно домовые, занимались домашними хлопотами втихомолку и исчезали сразу же, стоило их позвать, или же в том, что особняк сам по себе походил на окаменевшего во времени и пространстве призрака — в любом случае, Саливан ощущал себя лишним. Здесь всё дышало инаковостью. Нездешностью. И потому, как реальный, полнокровный и, самое главное, здоро́во любопытный человек, желающий, как и всяк, стать своим, он отвергался здешними стенами, здешним укладом и невидимыми, но определённо существующими домочадцами. Одиночество его поглотило сильнее, чем хозяйство. И, пожалуй, единственной отдушиной стала работа в саду — даже не столько работа, сколько созерцание: как и говорила мадам, он не трогал розы, не подрезал и не обирал лепестки, только пропалывал от докучливых сорняков да вставлял колышки под кренящиеся и рассыпающиеся цветущие кусты. Это успокаивало и приносило какое-то странное, почти равнодушное умиротворение — если умиротворение можно назвать равнодушным. Но не он один проводил столько времени в саду. Порой Саливан из окна комнаты наблюдал, как мадам Ренуар хмурыми вечерами выходила из особняка, чтобы побродить среди цветущих кустов — и всегда шаг её был неспешен, быть может, даже ленив, и она с какой-то необычайной трепетностью касалась хрупких лепестков — оглаживала, ласкала; даже казалось временами, что она с ними говорит — как говорила бы со старым другом. Саливан не придавал этому должного значения: до Сен-Жиля от поместья было порядка трёх льё, до Салье, откуда, верно, прислуга и привозила провизию, — около полутора; соседей у мадам Ренуар не было, а в одиночестве легко сойти с ума. Вероятно, потому она находила утешение в подобных мелочах. В этом Саливан понимал её, как никто другой. И, быть может, это душевное единство, виденное, но не обличённое в слова, скрадывало его тоску — и он вновь и вновь принимал решение остаться, чтобы мадам Ренуар не растеряла окончательно своё хрупкое спокойствие. *** В то время как фиалы на башнях, подобно молодым побегам, тянулись вверх, к солнцу, самые страшные тайны, секреты и ключи от них стоило искать глубоко в корнях: сеть древесных вен хранила в себе куда больше, чем можно было помыслить. Несомненно, у особняка мадам Ренуар было предание — сложенное ли простыми людьми или передающееся из поколения в поколения, его просто не могло не быть; однако едва ли Саливану позволено было о нём узнать. Но особняк дышал. Даже не особняк — что-то в особняке. Это что-то в скором времени дерзко украло покой Саливана: ему даже казалось, что розы, внезапно ожившие, словно разбуженные, о чём-то шепчутся — не предостерегают, но всё же пытаются достучаться. Конечно, это с сознанием дурные шутки играли одиночество и мрачность здешних мест. Саливан не сомневался: он сходит с ума. Его встречи с мадам Ренуар были редкими, полными молчаний: им не приходили ни письма, ни пресса, они оказались оторванными от мира, перестав получать новости извне, и даже редкие поездки в Салье, казалось, не привносили в эту размеренную, скучную, полную тревоги жизни даже немного красок. Саливан чах. И, конечно, ему начало чудиться всякое. Но в этом, пожалуй, и нашлось его спасение от невообразимой тоски: он начал искать причину. Поместье, как и прилегающий к нему участок, не было большим — вполне хватало для того, чтобы прожить семье, хотя болотистая местность сделала непригодной землю для взращивания урожая. И всё же розы — прихотливые, капризные, южные алые розы — здесь прижились чудесно. И не требовали ухода. Они цвели, не сбрасывая лепестков, и мадам Ренуар относилась к ним так же, как относилась бы к родному дитя. Когда в один из вечеров до Саливана вновь долетел их шёпот, он, уморённый бессонницей, сломал колючий стебель и размял в ладони нежную головку цветка. Потом, словно разбуженный, оглянулся. Сломанный стебель кровоточил. *** От двери, к которой его привела мадам Ренуар, не было ключа. Однажды Саливан наткнулся на узкий тёмный ход, уходящий, как корни, вглубь, и даже решился по нему пойти, хотя едва ли мадам Ренуар была бы рада узнать об этом. Тогда-то он и наткнулся на эту дверь. У Саливана, как и полагается домоправителю, были ключи от всех замков в поместье, но только не от этого. Гложимый любопытством, Саливан даже пытался заглянуть в узкую щёлку, рассмотреть, что кроется там, за железной дверью, никем не охраняемой, но явно хранящей за собой какой-то странный, быть может даже страшный секрет; однако ничего, кроме кромешной тьмы, он конечно же не увидел. Тогда он даже решил, что это печальная ошибка и в подвальной комнате хранятся лишь мешки с зерном да бочки вина на чёрный день. Саливан почти забыл об этом думать. Пока мадам Ренуар не привела его сюда сама. Ключ — маленький, серебряный, похожий на сложенные крылья бабочки, — она, оказалось, носила у себя на пальце: «крылья бабочки», припаянные на кольцо. Стоило замку щёлкнуть, Саливан подался вперёд, намереваясь быстрее толкнуть дверь и узреть, что же спрятано во чреве этого зловещего поместья, но мадам Ренуар мягко оттолкнула его руку и отворила дверь медленно, даже робко, словно спрашивая у невидимой хозяйки — или хозяина — разрешения войти. Дверь поддалась нехотя, но послушно, жалобно скрипнула — и мадам зажгла несколько ламп на стене из своей керосинки лучиной. Свет робко разогнал царствующую в комнате тьму — и Саливан зажал себе рот, невольно отступая назад. Как в родной колыбели, переплетении шипастый ветвей, увенчанных невиданной красоты розами, он увидел девушку — маленькую, тонкую, бледную, словно запутавшуюся в тонких стеблях, змеящихся по её рукам, да так и уснувшей в бессильной попытке вырваться. Но даже этот хрупкий образ лгал: Саливан знал, что девушка не спит. Потому что она была мертва. — Это моя дочь, — прошелестела мадам Ренуар, опускаясь перед убаюканной розами девушкой и ласково убирая с её лица тёмные пряди. Руки её дрожали, и сама она дрожала не меньше. Это было отнюдь не из-за сквозняка, хотя в подвале было зябко; Саливан даже повёл плечами, чувствуя себя неуютно от такой откровенной сцены, но не мог отвести взгляда: вбирал в себя до крупицы каждое движение, каждый вздох. Мадам подняла на него влажные припухшие глаза. И впервые Саливан испугался этого взгляда. — Умереть не значит перестать жить, — шепнула она, стискивая пальцами запястье Саливана — и тот не попытался вырваться. — Умереть — значит перестать умирать. Я дала своей дочери второй шанс, этот шанс стал нашим проклятием. Она убивает меня, оставляя в живых, как я это сделала с ней. Я устала… Мы губим друг друга… — Её голос сорвался, и потому губы шевельнулись немо: — Прошу: освободи нас. Глаза мадам Ренуар были полны болезненной надежды. Саливан коснулся её ледяной щеки, обещая. *** К полудню Саливан добрался до Маленькой Роны и обессиленно рухнул на берег, подставляя лицо под тёплые капли дождя. Сорванная роза царапала ладонь.