Kidnapped

      Джаред.       Я нахожу чернокожего полицейского в одном из открытых кабинетов, похожих на конференц-зал. Он придерживает пакет со льдом у своего виска и выглядит довольно мрачно. Но этим вечером все выглядят мрачно. Из коридора всё еще доносятся крики отца и команды капитана Пэмброка обыскать территорию по периметру. И у меня не так много времени, чтобы узнать, что случилось. С минуты на минуту сюда ворвётся отец и возьмет всё под свой контроль.       - Ты ведь знаешь, что Эклз не смог бы тебя вырубить.       Парень молчит, но взгляд не отводит.       - Вы никогда не надеваете наручники спереди, я знаю, поэтому максимум, что он мог сделать - это толкнуть вас обоих и убежать. Но не вырубить. Где тогда Питер? Как далеко избитый мужчина может убежать от хорошо натренированного полицейского?       - Парень, ты даже не представляешь, как далеко можно убежать, если на кону твоя жизнь.       О, я прекрасно это представляю. Не далее, как четыре дня назад я также спасал свою жизнь. Бежал, что есть силы, куда глаза глядят, без плана, без надежды. И именно тогда Дженсен волею судьбы или какого-то рока, сам того не зная, спас меня. Теперь настала моя очередь.       Я перестаю прикрывать собой дверь и падаю на колени рядом с полицейским. Он кажется ошеломленным этим жестом, но взгляд ясный.       Картинка выстраивается в голове намного быстрее, чем я успеваю облечь это всё в слова, и полицейский как будто читает мои мысли, потому что сразу произносит:       - Я знаю Питера тысячу лет, он хороший парень.       Горло словно сжимает невидимая рука. Я вижу злость в глазах копа просто за то, что я посмел предположить, будто его друг и коллега замешан в чем-то грязном. Но так же я вижу и сомнение, мелькнувшее на мгновение, но придавшее мне новых сил.       - Ну, а если бы... что если бы это сделал он? По своим каким-то, пусть и благим причинам, куда бы он отвез Эклза? Если бы всё случилось здесь рядом, их бы уже обнаружили, мы бы услышали выстрелы или еще что, - новая мысль ослепляет меня, и я торопливо добавляю: - Он наверняка взял твои ключи от машины, просто пров...       - Парень, я не буду клеветать на копа и друга. Эклз меня толкнул, и я вырубился, понятно?       - Майлз! Капитан вызывает! Живо! - зовет Шейла, явно оживленная сегодняшним концертом. Полицейский поднимается, оставляя меня, цепляющегося за край стола. Я оседаю на пол.       - Эй, как тебя там?       Майлз замирает в проеме двери, одну руку он держит в кармане, и я знаю, точно знаю, что там кое-чего не хватает. Он коротко смотрит в коридор, проверяя, не бежит ли на него разъяренный шеф за самовольное неподчинение срочному приказу. Он колеблется, не верит или не хочет верить, а я не могу придумать новых аргументов. Но Майлз все читает по моему взгляду, потому что сдается с тихим выдохом.       - Когда мы учились в академии, Питер часто зависал у меня на летних каникулах. Мы любили бросать мяч в старой школе, к северу отсюда. Она закрывается на лето.       Я пытаюсь сообразить, в какой стороне север, и как туда лучше добраться. Позвать отца? Капитана Пэмброка? Или добежать до места пешком? Где это? Как выглядит это здание? Почему Майлз не может поехать вместе со мной, наплевав на устав, ведь речь идет о жизни и смерти!       Когда Майлз выходит из кабинета, я срываюсь с места, свернув по пути пару стульев. В холле только взволнованный парень, объявляющий по рации об экстренной ситуации. Его голос так дрожит, словно это к нему приставили дуло пистолета. Он занят делом и не видит, как я выбегаю из здания. Парковка небольшая, на три ряда. Я решаю взломать коричневый хэтчбэк или патрульный седан. Первый вариант менее заметный, но во втором есть встроенный навигатор, что заметно облегчит дальнейшие действия. Теперь, когда память вернулась, угон обычного автомобиля не кажется мне чем-то сложным, спасибо бунтарской натуре.       Гаечного ключа под рукой не оказывается, и волна отчаяния накрывает меня.       Кто-то касается моего плеча, и я подпрыгиваю от испуга.       - Джаред, - это Шейла. Она слегка запыхалась. - Я не могу позволить несовершеннолетнему подростку без прав угонять полицейскую машину.       - Миссис... - я мог бы врезать отцу или капитану, отпихнуть того неуклюжего, что никак не мог справиться с рацией, но вот что в таких ситуациях делают с женщинами, я не представляю. Моего колебания хватает, чтобы уберечь нас обоих от неприятных последствий, потому что я готов, на самом деле готов толкнуть ее, лишь бы она не мешалась под ногами. Видимо она что-то такое читает на моем лице и быстро добавляет:       - Поедем на моей, так будет удобней.       Кровь стучит в висках, и я ловлю себя на мысли, что только такой простофиля как я мог не услышать цокот ее каблуков по асфальту. Однако даже с такими туфлями она лихо управляется с педалями своего коричневого хэтчбэка, и очень быстро, минут через семь, не больше, мы паркуемся у четырехэтажного здания, сохранившегося с прошлого, а может, и позапрошлого века.       Шейла глушит мотор и выбирается первой, вырывая меня из внезапного оцепенения. А если Майлз ошибся, и Питер отправился не сюда? Если Дженсен уже мертв? Нет, а если он все еще жив, но остался там, у полицейского участка? А я пробежал мимо него, ведомый какими-то странными инстинктами, которые никогда не славились особым успехом. Почему я сам не проверил всё вокруг?       Доктор - не полицейский, и пистолета у нее нет. Но идет она уверенно, как будто точно знает, что никакой опасности здесь нет, и меня одолевают еще большие сомнения.       А потом мы слышим выстрел.       Я трачу целую вечность, чтобы понять, что парадные двери закрыты, и бегу в обход здания, дергая за ручки всего, что хоть как-то бы напоминало дверь, пока не нахожу ее. Дверь открывается с такой легкостью, что я чуть не падаю назад, рискуя сломать шею, пролетая через небольшие ступени. Здание оказывается огромным изнутри и совсем непривычным. Современные школы похожи одна на другую, но это совсем другое дело. Длинные коридоры и тысяча запертых дверей, за одной из которых Дженсен. Живой или...       Я кручу каждую ручку, не опасаясь, что сам могу попасться под пулю. Что-то не дает мне покоя, я ищу не там, но не могу перестать стучать в каждую дверь. Окна, освещающие концы коридоров кажутся несоразмерно маленькими, превращая школу в бесконечный лабиринт.       Они любили бросать мяч. Мяч. Спортивный зал.       Я спотыкаюсь на ровном месте, и скрип от моих кроссовок разрезает застывший воздух. Я бегу по одному из длинных коридоров и чувствую себя так, словно снова потерял память, и не знаю, правда, не знаю, в какую сторону нужно свернуть. Бегаю, как запертая в ловушку белка, не помня себя от испытываемого ужаса.       Спортивный зал находится так быстро, что я застываю в растерянности. Как будто я ожидал увидеть Дженсена, подсвеченного неонами, словно выигранный приз. Зал пуст, а значит, я ошибся. В высоких окнах мигают сине-красные огни, давая помещению периодическое освещение. И только это позволяет мне чуть внимательнее присмотреться к дальнему углу, где лежит что-то, похожее на обломок перевернутого стула, очерченный разноцветным сиянием. Ноги сами несут меня в центр зала, но глаза отказываются верить.       Нет.       Я поскальзываюсь, когда пытаюсь упасть рядом с Дженсеном, и мои руки, колени, бедра окрашиваются чёрным. Мне кажется, что я чувствую слабое дыхание и пульс, ощупываю шею Дженсена, скользя испачканными пальцами. Глаза заволакивает, я быстро моргаю, потому что сейчас не время распускать нюни.       - Дженсен, это я, Джаред, я здесь, всё хорошо, всё будет хорошо, только не уходи, пожалуйста, пожалуйста... Дженсен, Дженсен...       Всё как в тумане, я рыдаю как девчонка, и Дженсен обязательно посмеется надо мной потом. Я обнимаю его так крепко и осторожно, как могу, где-то глубоко внутри почти смирившись с тем, что я потерял его навсегда. Эта мысль ослепляющей болью пульсирует в висках, сжимая сердце в тиски.       Кто-то легко касается моего плеча. Я думаю, что это Шейла или отец, но я не слышал приближающихся шагов, разносящихся по залу. Касание ускользает, и я, скорее, чувствую, чем вижу легкую полуулыбку на залитом кровью лице.       - Ну куда я такой дырявый пойду? Джаред?       Лучи от фонарей прорезают темноту, кто-то оттаскивает меня, и Дженсена обступают парамедики. Капитан Пэмброк кричит, что уволит всех к чертям, если сейчас же не найдут рубильник со светом. Доктор Винтерскотт с кем-то договаривается по телефону о срочной госпитализации. Один из парамедиков обследует второго, но быстро переключает внимание на еще живого пациента.       Отец сдержано хлопает меня по плечу по пути к месту преступления. Тут загорается свет, и ненадолго мы все слепнем. ***       Дженсен.       Какое-то время очень темно, но как долго я не знаю. Мне кажется, я всё еще без сознания, но люди в бессознательном состоянии не слышат различные звуки, схожие с далекими голосами и слабым пиканьем, очевидно, медицинских приборов. Мне кажется, что я должен быть мертв, но следующей возвращается боль, и нет чувства прекрасней.       Я ощущаю, как теплые ладони обхватывают мою руку, и непривычный, совершенно незнакомый голос кричит:       - Позовите доктора! Он очнулся!       Открыть я могу только один глаз, да и то с трудом. Свет неприятно режет сетчатку, боль и ломота в теле уже не приносит такого облегчения, как минуту назад. Я удивляюсь, как вообще мог остаться в живых после случившегося, но что удивляет меня больше всего, так это:       - Миша?       - Эй, Дженс, ну и напугал ты меня.       - Чт... А где...       - Тише, не говори ничего.       - Ну как тут наш чемпион?       Доктора я не узнаю, но тот, похоже, знаком со мной хорошо. Он осматривает мои зрачки, проверяет что-то на приборах, спрашивает, как я себя чувствую, записывает что-то в блокноте. Говорю я с трудом, но доктора это не беспокоит, кажется, что все его вопросы настолько дежурные, что и ответа не требуют. Он помогает мне выпить какое-то лекарство, и вскоре я отрубаюсь. Физическая боль утихает, но в небытие я проваливаюсь с острым чувством беспокойства. В следующее пробуждение я чувствую себя уже лучше, если вообще можно чувствовать себя лучше после пулевого ранения. Я более осмысленно осматриваю свою палату, но не нахожу ничего интересного, кроме своего парня, уснувшего на гостевом кресле. Чувства вины и тревоги волной окатывают меня, и датчики начинают пищать, среагировав на моё участившееся сердцебиение. Миша просыпается, одновременно в палату входит сестра и что-то подкручивает в капельнице. Я хочу попросить ее не отрубать меня больше, но мысль ускользает вместе с сознанием.       Когда я вновь просыпаюсь, в палате никого, и я, как ни странно, рад этому. Появление Миши явно негативно сказывается на моем состоянии хотя бы потому, что его внимание и забота заставляют чувствовать меня последним козлом. И не могу сказать, что я не согласен с определением козла, потому что Миша не тот человек, которого я хотел бы видеть рядом с собой в данный момент. Я настолько жалок и эгоистичен, что лучше бы сестра скорее поколдовала с лекарствами и вырубила бы меня навсегда.       Скоро приходит доктор и задает очередные дежурные вопросы, и на последний я утвердительно киваю головой: есть хочется. Медсестра приносит какую-то странную вязкую кашу, и долгое отсутствие Миши наталкивает меня на мысль, что всё это пост-операционная галлюцинация. Чувство вины разыграло хорошенький спектакль.       После завтрака (или обеда, или ужина, - на улице хмуро, а на стенах нет часов) я долго лежу один и думаю ни о чем. Вернее обо всем, воспоминания-картинки урывками вспыхивают в моей голове, а Джареда все нет. И я придумываю себе историю, как попал в автомобильную катастрофу, в результате которой всё случившееся - не что иное, как просто сон. Я даже лезу под одеяло, чтобы убедиться в наличии ранения от покореженного куска металла, а не от пули, как слышу деликатное покашливание.       Сдержанный кивок и отведенный взгляд Джеральда Падалеки говорят о его неком смущении, когда он застал меня, разглядывающего себя под одеялом.       - Решил убедиться, что хирурги не махнули лишнего.       Это самая длинная фраза с момента моего первого пробуждения, и я горд, что голос не сорвался где-то на середине, иначе бы глупая шутка выглядела еще и жалкой.       - Рад, что вам уже лучше.       Значит, всё-таки не сон. Я хочу спросить, где Джаред, как он, всё ли с ним в порядке, но мистер Падалеки явно не за тем пришел, чтобы говорить о сыне. И если он не в курсе того, чем мы с Джаредом занимались одним прекрасным нереальным вечером, то пришел и не для того, чтобы прикончить меня.       - Открыто уголовное дело по отношению к... к моему первому помощнику Питеру Маршу. И нам не хватает ваших показаний, мистер Эклз. Я буду весьма признателен, если вы немного задержитесь в Гарден-Сити, но не в этой палате, разумеется.       - Хорошо, - я киваю, автоматически вспоминая всю гадкую историю, которую мне рассказал первый помощник в том пропахшем пылью и потом спортивном зале. Этот ублюдок мёртв, и Джаред в безопасности. - И спасибо. Но как насчет тех, кто свершил насилие до того, как Джаред забрался ко мне в багажник. Или... Джеральд об этом просто не знает? Джаред не рассказал?       - Вообще-то, "спасибо" нужно сказать мне, - мистер Падалеки подходит к окну, и я вижу, как много ему хочется сказать, но он не решается. Мы молчим какое-то время. Мне просто не хочется отвлекать отца Джареда от своих каких-то, наверняка, очень важных мыслей.       - Как вам это удалось, мистер Эклз? Питер освободил вас от наручников? Зачем?       - Нет, я... - я вспоминаю тот вечер или даже, скорее, ночь. Помню, как вспотели ладони, и затекшие пальцы не хотели слушаться. Помню, как эта сволочь распиналась о своих подвигах, смотря на свои руки, а не на то, как я пытался отлепить приклеенный к запястью ключ. - Я просто пересмотрел слишком много боевиков.       - Жизнь - это не кино, - в голосе Джеральда я слышу воспитательные нотки, но я не его сын, а тот, кто спас его сына. Он и сам это понимает, поэтому быстро умолкает и продолжает уже более спокойно, но я всё равно чувствую презрение к себе. - Опасная авантюра, которая могла стоить вам жизни, и это ни что иное, как просто удача, что вы остались в живых.       Я усмехаюсь. Нет ему никакого дела, остался я в живых или нет, я все еще не до конца очистил свое имя, хоть все факты и говорят об обратном. Он знает. Знает о нас с Джаредом.       - Я позабочусь о том, чтобы вам предоставили лучший номер в одном из лучших отелей. Это не Лос-Анжелес, так что на джакузи не рассчитывайте, но я не задержу вас дольше положенного. Будет предварительное слушание по делу, но это больше бумажная волокита. Вас никто не обвиняет.       - Славно.       - Что ж, - мистер Падалеки быстро разворачивается и направляется к двери. Я провожаю его взглядом, жду еще каких-то слов, но когда он открывает дверь, все меркнет. В проеме стоит Джаред, уставший, осунувшийся, побледневший, но наверняка выглядящий получше, чем я сам. Я слабо улыбаюсь и уже не слышу, что мне говорит старший Падалеки. Я хочу только, чтобы Джаред посмотрел на меня. Мой мальчик. Он вскидывает голову, когда видит выходящего отца, отворачивается, но не потому что не хочет смотреть. Он с кем-то говорит. Я ничего не вижу, потому что обзор всё время кто-то перекрывает, но манжет от дорогой синей рубашки я узнаю даже будучи слепым, потому что именно я подарил её Мише на прошлое Рождество.       Я так взволнован, что каша начинает лезть обратно, хочу, но не могу позвать Джареда, язык не слушается. Дверь захлопывается, и я остаюсь один.       Джаред.       Отец не разрешает мне оставаться в больнице рядом с Дженсеном. Но мне не впервой сбегать из дома, даже из столь гостеприимного, как дом Капитана Пэмброка, в котором мне не нужно бояться отцовского гнева. Но я все равно весь как на иголках.       Первые два дня я просто ночую в коридоре, иногда приходят ребята из отделения, то Майлз, то рыжий болтун. А потом приходит он. Я скалюсь, как сучка, защищающая своё гнездо, и это чувство меня пугает.       Высокий красивый брюнет, слишком ухоженный для местного контингента. Я не захожу в палату, поэтому сижу в уже порядком измочаленном кресле, подобрав колени к груди. Я пью только кофе из автомата, на часах раннее утро, и отец еще не в курсе, что меня нет дома. А может, и в курсе, просто не рискует посадить меня под домашний арест. Брюнет проходит мимо, от него пахнет дорогим одеколоном, и через одну его руку свисает мокрый бежевый плащ.       На улице дождь? Какое сегодня число?       Он идет дальше по коридору, и я прикрываю глаза. Я знаю, что новости уже дошли до Лос-Анжелеса, но я не знаю ничего о семье и друзьях Дженсена. Может, я ошибся. Слишком взвинчен, чтобы принимать всё за чистую монету, везде мерещится заговор. Я всё жду, когда придет кто-нибудь из управления Ричфилда, кто-нибудь, кто знает, что дело Питера нужно завершить. Кто-нибудь, кто той ночью так низко пал, что теперь не знает меры своим преступлениям.       Тот брюнет возвращается, но уже без плаща. Рядом с ним идет доктор.       - ...прошла навылет, раздробила несколько ребер с брюшной стороны и... сюда, пожалуйста.       Я весь подбираюсь, потому что открывается дверь в палату Дженсена, но я не могу ничего увидеть кроме края белоснежной кровати. Я подаюсь вперед, спуская ноги на пол, но эти два придурка всё заслоняют своими телами, а потом и вовсе закрывают дверь. Чувствую себя настолько паршиво, что от горечи немеет язык. Теперь о нем есть кому позаботиться. Сложные отношения или нет, но этот парень прилетел из Лос Анжелеса, чтобы быть рядом со своим... моим Дженсеном.       Когда дверь открывается вновь, доктор выходит один. Он смотрит на меня с вежливой озабоченностью.       - Джаред, твой отец в курсе, что ты здесь?       Я угрюмо отмалчиваюсь, возвращаясь в своё эмбриональное положение. Я не осмеливаюсь зайти внутрь, хоть у меня и была масса возможностей для этого. Меня трясет только от одной мысли, что Дженсен, возможно, повисев на волосок от смерти, только возненавидит меня за все свои несчастья. А если не попадаться на глаза, то можно легко вообразить, что между нами всё еще таится уютное дорожное тепло.       На третий или четвертый день он приходит в себя первый раз. Я просыпаюсь от того, что меня задевает своим халатом мимо пролетевший доктор. На этот раз я вскакиваю как ошпаренный. Все тело затекло и моментально напоминает об этом сотней впившихся иголок, но всё, что мне нужно - это увидеть Дженсена. И я вижу. Впалые, потухшие глаза на бледном лице, и совершенно неосмысленный взгляд. Отросшая борода и перебинтованная голова делают его похожим на какого-то бродягу, но это дорогой, любимый, а главное, живой Дженсен. А еще я вижу, как тот парень держит его за руку, светясь от счастья.       Я делаю шаг назад, потом еще один и еще. И вот я на улице, промокший и ослабленный, бегу со всех ног прочь от больницы.       В полицейском управлении творится суета. Каждый считает своим долгом описать и приукрасить историю своими догадками. Первым меня замечает Барри, присвистывает и тут же кричит остальным:       - Эй, ребята, смотрите, вот и наш герой!       Я не чувствую особой радости от такого приветствия, но, тем не менее, улыбка сама растягивается по лицу. Майлз не поддерживает всеобщее оживление, но мы ловим взгляды друг друга, и я коротко киваю. Надеюсь, мне еще удастся сказать ему лично спасибо, но не уверен, что он захочет это услышать. Его друг убит и обвинен в ряде преступлений.       Капитан Пэмброк сидит в своем кабинете, перебирая накопившиеся документы.       - Джаред, ты неважно выглядишь.       Он нажимает на кнопку связи со своей секретаршей и просит принести огромную чашку горячего чаю.       - Я готов дать официальные показания. Папа здесь?       Мы собираемся в конференц-зале. Я сижу во главе стола, с одной стороны от меня располагается капитан Пэмброк, он ставит передо мной уже знакомый диктофон. С другой стороны - отец, напряженный и молчаливый. Сейчас он не при исполнении, а мой родитель, - обходимся без адвоката, меня точно ни в чем не обвиняют. И Шейла. Она одобрительно мне кивает, мол, всё хорошо, начинай, и Пэмброк смеривает ее таким взглядом, что сразу становится понятно, как ему не нравится эта молчаливая власть красивой женщины. А может, даже слишком нравится.       Я рассказываю всё (кроме всего, что касается наших с Дженсеном отношений). Прежнего удивления и шока на лицах Пэмброка и Шейлы уже нет, но отец мрачнее тучи. Свои показания он уже дал, и то, как его водил за нос Питер Марш явно ранило его самолюбие. На известие о насилии он никак особо не реагирует, как и на то, что это могли совершить ребята из его отделения. Просто хмурится весь рассказ, поигрывая ручкой. Когда допрос заканчивается, мы остаемся с отцом наедине и мне настолько неловко, что сводит зубы.       - Джаред, - начинает Джеральд и откашливается. - Мне очень жаль, что с тобой всё это произошло. Не могу представить, как тяжело тебе сейчас. Мне бы хотелось, чтобы ты поскорее забыл обо всем этом, как о страшном сне.       В голосе отца звучит искренняя забота, и она проникает в самое сердце. Я знаю, отец редко показывает свои эмоции, если вопрос касается сочувствия, жалости, нежности. У него в подчинении две дюжины ребят, за которых он отвечает головой, и все его мотивы и поступки можно понять. Можно понять. Я поднимаю глаза, не веря собственным ушам, но отец опережает меня, положив свою крепкую ладонь мне на руку.       - Забыть и больше никогда не вспоминать. Жить новой жизнью без страха и сожалений. Питер Марш мертв, и тебе больше ничто не угрожает.       Джеральд встает из-за стола, на ходу застегивая нижнюю пуговицу пиджака и выходит из кабинета. Я остаюсь один. Питер Марш мёртв, и мне больше ничто не угрожает, это верно, но как насчет тех подонков, которые помогали первому помощнику надругаться надо мной? Отец не смог мне простить прожженную дыру в его любимом кресле, отлупив меня так, что я три дня не мог появиться в школе. Но хочет забыть, что сделали те подонки под указку полицейского с его собственным сыном. Теперь понятно, кто его настоящая семья и кем он больше дорожит. Меня бьет крупная дрожь.       Моё пребывание в больнице начинает напоминать военную операцию под названием "увидеть Дженсена и остаться незамеченным". Большую часть времени я нахожусь в приемной, где постоянным потоком сменяются люди, прибывающие с разных уголков города. Кто попал в автомобильную аварию, кто разодрал коленку. Они все разные, но всем нужно внимание здесь и сейчас. Всем, кроме меня.       Я замечаю, что брюнет находится на этаже дольше положенных часов приема, и только часам к десяти его можно заметить уходящим из здания. Выглядит он уже не так холено, как при нашей первой встрече. На спине рубашки пролегают глубокие складки, а уголки губ напряженно опущены вниз. Возможно, так выглядит человек, который не может расплатиться по страховке, потому что несколькими днями ранее его уволили с работы. Эй, мистер, ты устал? Устал быть рядом со своим любимым, когда тот оказался в трудном положении? Когда зелень глаз потускнела и гортанный смех больше не прорезает теплый летний воздух?       Когда разъезжающиеся автоматические двери смыкаются за спиной брюнета, я могу подняться наверх, оставаясь незамеченным. Возможно, персонал просто уже привык к моим шатаниям. А возможно, им просто не нужны неприятности с моим отцом. Жалюзи прикрыты не полностью, и в узкой полоске я могу различить Дженсена. Он никогда не смотрит в мою сторону. Лежит, отвернувшись к окну, то ли спит, то ли просто о чем-то думает с закрытыми глазами.       Однажды я зависаю у автоматов с кофе в начале коридора, когда вижу отца, выходящего из лифта. Он один, без конвоя, и галстук слегка растянут на его шее. Он не смотрит на меня, но когда проходит мимо, задерживается всего на секунду. Я знаю, зачем он приехал. И вообще-то это хороший повод, чтобы зайти к Дженсену. Увидеть его. Показать себя. Мне кажется, что еще не время, но подобное долгое воздержание плохо сказывается на мне. Я не решаюсь двинуться за папой еще и потому, что боюсь увидеть рядом с Дженсеном того парня. Боюсь увидеть их сцепленные руки. Не могу объяснить самому себе, когда это стало так важно для меня. Я стараюсь быть честным с самим собой. Дженсен был прав, когда усмехнулся про первую любовь у кукурузного поля. Это всё очень романтично, но не может быть правдой. Или может?       Я смотрю, как отец заходит в палату, и почти трогаюсь с места вслед за ним. Стакан переполняется, обжигая мои пальцы, и я невольно шиплю от боли.       - Он всегда так делает.       Голос настолько глубокий и приятный, что я не удивляюсь, когда нахожу рядом парня Дженсена.       - Меня зовут Миша. А ты Джаред, да?       Я не отвечаю, потому что мне нечего ему сказать. Не хочу с ним разговаривать, заводить дружеские отношения, делать вид, что я ничего не знаю и ничего не испытываю к Дженсену. И что между нами ничего не было. И пусть между нами ничего больше и не будет, я не нуждаюсь в дополнительном подтверждении этого.       - Медсестры тут очень разговорчивые, но я не знаю, верить им или нет, все это похоже на пересказ какого-то боевика. Знаешь, Дженсен...       - Я не хочу об этом говорить.       - Я так понимаю, вы очень сблизились за последнее время.       Кривая ухмылка расползается по моему лицу. Уму непостижимо. Да кто этот парень такой, чтобы начинать выяснять отношения прямо здесь? Какое он имеет право лезть в мою душу? Я отхожу в сторону, направляюсь в сторону палаты, и Миша идет за мной. Кажется, он понял мою усмешку по-своему.       - Послушай, Джаред. Я давно знаю Дженсена, знаю, как легко попасться на его удочку. Но не стоит питать ложных надежд. Будет лучше, если вы больше никогда не увидитесь. Понимаешь?       Появляется отец. И я чувствую, как Миша сжимает мое запястье и повторяет:       - Договорились?