С Дону выдачи нет!

Зайдя в дом, спросил у Григория об отце, в глазах потемнело, когда услышал, что барин с Аннушкой в спальне. Сердце словно стиснули железной рукой. Первым порывом было кинуться к отцу, диким усилием воли сдержался: - Да, что ж такое-то, Господи! Постоял, пытаясь унять разбушевавшееся сердце. Не получалось, сжав кулаки и сцепив зубы, повернулся, намереваясь в кабинетной тиши отдышаться, успокоиться, и испробовать самый верный способ забыться, просто напиться. Остановил вкрадчивый женский голос: - Барин, не желаете ли чего? В дверях призывно улыбаясь и выпятив высокую грудь, стояла Полина. Угрюмо окинув тяжелым взглядом соблазнительные формы, усмехнулся и, переведя взгляд на дверь отцовского кабинета, молча направился к ним, нисколько не сомневаясь, что служанка идёт следом. В кабинете, не церемонясь, по-прежнему молча подтолкнул к столу, смахнув его содержимое на пол. Полька послушно взгромоздилась на стол, с готовностью раздвигая ноги. Запустив руку в низкий вырез, вывалил белые груди наружу, вцепившись в одну, хрипло приказал: Отвернись! – вклинился между заголенных дебелых ног, обутых в прюнелевые сапожки. В этот момент дверь распахнулась и в кабинет вбежала что-то весело напевающая Анна, от увиденного, застыла в немом оцепенении, с приоткрытым ртом и круглыми потемневшими глазами-блюдцами. Владимир отшатнулся от стола, шагнул вперед, закрывая полуголую девку от оторопевшей Анны, и гневно заорал: - Тебя не учили стучаться? Пошла вон отсюда! Вон пошла! Побледневшая девчонка, не сводя с него расширившихся от ужаса глаз, медленно попятилась, потом развернулась, но не ушла, в дверях, стоя к нему спиной, проговорила с некоторой запинкой: - П-простите барин. Иван Иванович трубку здесь забыли. Я, я не могу без неё уйти. Кусая от досады и злости губы, глянул на пол, где валялись разбросанные вещи, поднял и неловко сунул ей в руку отцовскую трубку, мысленно моля не оглядываться. Увидев, как её от прикосновения передернуло, ощутил болезненный укол в сердце, в лицо словно жаром полыхнуло, воздух стал таким густым, что никак не проталкивался в глотку. С трудом нашел силы в ответ на её : - Дозвольте идти, барин? – прохрипеть – Ступай! – и ошалело уставиться на закрывшуюся дверь. Сзади раздалось игривое: – Ба-а-рин! Уже не сдерживаясь, снова заорал: - И ты вон пошла! Испуганно-вопросительное: – Барин? – вызвало ещё больший гнев. – Я сказал, убирайся! - Подскочил, схватил за руку, сдернул со стола и вытолкал из кабинета, после чего обессилено рухнул в высокое кресло, зажав голову руками. Взгляд упал на круглый столик, на котором стояло отцовское бренди. Пошатываясь, подошел к нему и дрожащими руками попытался налить напиток в бокал. Расплескав изрядное количество спиртного и пролив половину содержимого на китель, со злостью метнул бокал в дверь. На звон разбитого стекла, заглянул Григорий: - Звали, барин? Хотел закричать и на него, но передумал: - Принеси ещё бренди! – поднеся графин ко рту, стал пить прямо из горлышка. Пил пока не закончился бренди в графине. Григория всё не было. Не в силах больше ждать, бросился к дверям, рванул их и заорал, что было сил: - Григорий!!! Григорий появился не сразу. - Где тебя черти носят? – увидев, наконец, в его руках вожделенные бутылки. - Не прогневайтесь, Владимир Иванович. Сперва, трубку Вашему батюшке относил, Аннушка попросила, опосля за вином пошел. Аннушка завсегда, как потреть колено барину, что на войне проклятой зашиб, так оне почивать изволят, не надобно бы их беспокоить. Дохтур говорил бессонница у барина, мы вечером то тишком ходим, опасаемся шумнуть когда, стережем яво сон. - Ладно, давай сюда! – не стал дожидаться, пока слуга поставит бутылки на стол, выхватил одну, открывая, нетерпеливым жестом отослал Григория из кабинета. Поднес горлышко ко рту и, не чувствуя вкуса спиртного, продолжил пить большими глотками, пока перед глазами не поплыло, а его самого куда-то не понесло, покачивая, как в карете, несущейся по колдобинам. Очнулся в своей постели. Мутило от спертого воздуха, от противного привкуса во рту, ко всему прочему откуда-то примешивался неприятный запах дешевых то ли духов, то ли одеколона. Не понимая, сколько сейчас времени, кликнул Григория. Поморщился от резко ударившего в глаза солнечного света, хлынувшего из окна, освобожденного от штор. Распахнув окно и впустив свежего воздуха в спальню, слуга подошел к барону, глядя на него с участием, налил в стакан из графина воды, подав со словами: - Барин, дозвольте одеть Вас. Батюшка Ваш уж справлялись о Вас. Беспокоятся, не надоть ли за дохтуром послать. С жадностью осушив стакан, отрицательно мотнул головой, поморщился от звона в ушах. Вспомнил, что-то вчера Григорий про Анну рассказывал, какое-то колено: - Ты сказал, у отца колено болит, которое он на войне с Наполеоном ушиб, падая с убитой лошади? - Дак, когда ветер, али дождь, завсегда болит. Аннушка потреть, потреть, да припарку приложит, им и легчает… Да-а, видать вёдру конец. Гуси вона полетели. Студено, знать, буде. Стало стыдно, как он мог так подумать плохо об Анне: - Черт, опять она?! Об отце! Вот о ком! Как он смел думать так о нем дурно? Отец страдает от боли, а он тут … ? Чего он тут, не решился додумать. Одеться и побриться решил сам, послав Григория за управляющим. Освежившись прохладной водой, почувствовал себя лучше, правда, продолжал раздражать неприятный запах дешевеньких духов, как оказалось, исходящий от постели. Дыша в сторону от пришедшего Карла Модестовича, велел убрать из дому Полину, пока он здесь находится, и перестелить постель. Только, пусть это сделает какая-нибудь баба, а не молодая девка, залитая дешевыми духами. - Стало быть, Полина не угодила-с? – деловито поинтересовался управляющий. Владимир побагровел: – Вы забываетесь, Карл Модестович! - Прошу прощения Владимир Иванович! – поклонился управляющий – Всё сделаем-с в наилучшем виде. Не извольте-с беспокоиться. Велеть накрыть Вам стол для, гм-м, для завтрака? Иван Иванович Вас не дождались, позавтракали-с и сейчас работают в кабинете. - Хорошо – буркнул Владимир. К его немалому изумлению, в столовой накрывала на стол Анна. Она неслышно скользила по паркету, расставляя приборы и переставляя с подноса кофейник с чашками, не обращая на него никакого внимания. Опасаясь смотреть в её сторону, молча уселся за стол. Поставив перед ним тарелку с рыбным рассольником, видимо, сваренным специально для него похмельного, сердобольной Варварой, взяла в руки кофейник и начала наливать ему кофе в изящную голубую чашку из севрского фарфора. Украдкой покосился в её сторону. Девичье лицо было серьезным и сосредоточенным. С тоской вспомнил, какой чудесной была её улыбка, с которой она вбежала вчера в кабинет и неожиданно для себя самого, глядя с раскаянием, виновато произнес: - Ничего не было. Анна вздрогнула, замерла и удивленно посмотрела на него своими доверчивыми озерами глаз. Завороженный их бездонной глубиной, протянул руку и осторожно коснулся пальчиков, державших ручку кофейника: - Не было. Я прогнал её. Тонкая рука дернулась, кофейник накренился и облил горячим кофе ей запястье второй руки, которую она поднесла, стремясь придержать кофейник. Анна вскрикнула, опрокинув кофейник на стол и залив его изрядной коричневой лужей. Владимир, с искаженным от страха лицом, моментально вскочил: - Анечка! Анечка!? Тебе больно!? – наклоняясь и старательно дуя на обожженную часть, пытаясь взять её кисть в свою руку. Анна отпрянула в сторону, опустила глаза и спрятала покрасневшую руку за спину: - Пустое, барин. Заживёт. Не прогневайтесь. Дозвольте пойти за тряпкой, со стола надоть вытереть. - Но ведь тебе больно? - внутри всё дрожало от только что, перенесенного испуга за неё, протянул руку – Дай, я посмотрю, подую, меньше будет болеть. Лёд, надо лёд. Сейчас велю принести из ледника - потянулся к колокольчику. - Дозвольте лучше на кухню пойти, барин. Там, у Варвары мазь какая-нить найдется. Нешто, на мне всё заживает. Владимир замолчал, посмотрел с отчаянием и отвернулся, видеть милое лицо с готовыми вот-вот пролиться слезинками, было невыносимо, хотелось немедленно обнять и зацеловать, зашептать её боль и успокоить свою, приглушенно произнес: - Ступай! Когда повернул голову, в комнате уже никого не было. Обессилено опустился на стул, потрясенный, уставился на опрокинутый кофейник: - Что это сейчас было? Господи! - он только что испугался, до дрожи в сердце, за эту девчонку, ему самому было так больно, как будто свою руку обжег. - Но ведь этого не может быть! – простонал, - Ещё и оправдывался перед ней. Она дворовая! Какое мне дело до неё! Бегает от меня, как черт от ладана. Боится? Надо что-то делать. Иначе... О, Господи, прости меня, грешного! Сил нет, на неё смотреть, и не смотреть, тоже сил нет! – усмехнулся – Что делать? Ничего не делать. Уе-ха-ть! Отец, правда, не поймет. Зато уеду и забуду, как дурной сон. Решительно поднялся, только ноги сами понесли на кухню. Там Варвара, охая и причитая, обвязывала куском белой материи, обожженную кисть, сидящей на лавочке Анне. При виде барина, Анна попыталась встать. Махнул рукой, спросил Варвару: - Мазь приложила? - Приложила. Вы уж не серчайте на Анну, Владимир Иванович. По неопытности она. Я сейчас Вам сама всё принесу и кофей свежий налью. - Я не сержусь. Не надо ничего. Ты вот что, ты собери мне в дорогу оказию. - Нешто уезжаете, Владимир Иванович? Дак, как же это? - Уезжаю, Варя. Так надо! Сам не сводил глаз с Анны, сидевшей с прямой спиной и опущенными глазами. Заметил, как дернулся уголок плотно сжатых прелестных губ. - Ан-на!? – позвал негромко. Пушистые ресницы дрогнули и глаза распахнулись в смятении. А он снова забыл, как дышать. Почувствовал, как ослабли колени. Ещё мгновение и он рухнет к её ногам. Пересиливая себя, сглотнул: - Прости! Это я виноват! Бирюзовые глазки наполнились удивлением, отрицательно замотала головой: - Барин?! Шагнул ближе, приподнял за подбородок ей голову, встречая внимательный и грустный взгляд. С жадностью, словно стараясь запомнить, оглядел каждую черточку её прекрасного лица. Иной художник, почёл бы за честь писать с него портрет. Но сие несбыточно и невозможно. Эта совершенная красота досталась крепостной девчонке, чтобы принадлежать потом какому-нибудь мужлану, который не сумеет её оценить и сделает всё для её увядания. Сердце сжалось. Морок развеял голос Григория, зашедшего на кухню: - Барин, Владимир Иванович, Вас батюшка просют к себе. Опустил руку, резко развернулся и, ни слова больше не говоря, быстро покинул кухню, практически сбежал. Нельзя, нельзя было там оставаться даже на минуту. Он, барон Корф, чуть ли не в десятом поколении, и этим всё сказано. Он должен забыть это лицо, эти глаза, эти губы, этот голос – колокольчик, этот чистый запах луговых трав. И он сделает это. Чего бы это ему ни стоило. Разговор с отцом был нелегким. Старший барон начал мягко выговаривать за вчерашнее неподобающее поведение. - Немец видать уже доложил – расстроено подумал Владимир, - Хорошо хоть про Польку отец молчит. Услышав про отъезд, старший барон оторопел, даже обиделся, начал ворчать и жаловаться на одиночество одновременно. Вдруг зачем-то сказал: - Надо было на воспитание каких-нибудь сироток взять. Всё бы не встречал старость в одиночестве. Да и слушались бы, в отличие от тебя! – махнул рукой – Бог с тобой, Владимир, езжай. Ты ведь от своего не отступишься – и отвернулся, смахнув рукой набежавшие слезинки. - Простите отец! Я буду чаще писать. А как появится возможность, так снова приеду. Отца было жаль, но принятых решений он никогда не отменял. Заскакивая в седло поданного Никитой коня, оглянулся на дом, глазницы больших вытянутых окон печально взирали на него, ни одна белая занавеска на них не дрогнула. Впрочем, кого он обманывает, все ему и не были нужны, взгляд сам прирос к окнам кухни, но в них не было силуэта даже Варвары. Шумно выдохнул, сам себе сказал: - С Богом!- и рванул навстречу столичной жизни, наполненной азартом и разными приключениями, в том числе амурными со светскими красотками.