С Дону выдачи нет!

Все эти мысли вихрем взметнулись в черноволосой голове, заставив протянуть руки и пересадить Анну к себе, крепко обняв и уткнуться носом в макушку. Срывая дыхание, приглушенно зашептал: - Родная моя, Анечка! Любимая моя! Ненаглядная! Царевна-лебедь моя! Прости, прости меня. Девичьи руки скользнули к мужской спине, стали гладить: - Владимир, Владимир! Чевой-то! Каво простить? Рази за любовь прощений просют? Это я виновата, я. Зачем на глаза попалась, зачем думала об тебе. Ты бы не знал меня и полюбил бы каку княжну. И не мучалси. Барон слегка отстранился, взял в ладони дорогое личико, глядя с нежностью, покачал головой: - Княжну? Ты моя княжна. Ты лучше всех, всех прекрасней. Не мог я никого полюбить, так бы и прожил, не зная, что это такое, кабы не ты, Анечка. Как верно ты сказала, мучился, за это и прости меня, что не хотел признавать любовь к тебе, боролся с ней, думал, получится вытравить даже память о тебе. Столько времени с тобой упустили, так долго в разлуке были, и чуть друг друга не потеряли. Виновата? Ну да, виновата в том, что счастлив сейчас, как никогда прежде. И никогда бы я не женился, если бы вдруг, не дай Бог, не смог найти тебя. Никто мне не нужен, сердце моё, лишь ты одна, одна на всем белом свете, баронесса моя. Простишь? Смотрел умоляюще, тихонько гладя ладонью светлые волосы. Сияние её глаз успокаивало, дарило тепло, которое сейчас укутывало его, словно легким одеялом, струна, что звенела в его душе, потихоньку отпускала, затихала, уступая место нежности. - Ане-е-чка! А она молчала, глядя ему прямо в серые, пасмурного неба глаза, словно хотела увидеть что-то, до сих пор непонятное для неё, словно, читая все думы, рождающиеся в голове барона. Коснулась ладошкой мужской щеки, погладила пальчиками, грустно, мимолетно улыбнулась: - Любый мой! Не вини себя. Доля наша така! Ты говорил вчерась, на всё воля Божья! А я за тобой хучь за край земли теперича пойду. Страшилася тебя, а ты вона какой. - Какой, Анечка? - Как зорька ясна! Я думала ты ладный, строгий, сильный, а ты и добрый. Любый мой! – певуче протянула она, по-прежнему глядя с нежностью. - Любый! Как хорошо ты сказала. Любишь меня, Анечка? Ну, скажи, ты любишь меня? Прикрыла глаза длинными ресницами, глубоко вдохнула и разом выдохнула, распахивая их, полные любви и света: - Люблю! - Анечка! – и всё вокруг исчезло, пропали все звуки, остались только нежные, сладкие губы любимой. С трепетом прикасался к щечкам, целовал носик, лоб, уголки губ. И чувствовал, как маленькие ладошки гладят ему руки, слышал, как она в ответ тихо шепчет ему: - Любый мой! Они ещё долго кружили по степи, крепко обнявшись, ласково поглядывая друг на друга, улыбаясь и смеясь, когда получалось внезапно сорвать поцелуй. Ласточку барон привязал поводом к луке своего седла. Лишь приблизившись к поместью, он пересадил Анну на её лошадь, попробовав ускорить шаг, пустил коней рысью. Она не испугалась, спокойно, ровно держа спину, скакала рядом, с восторгом поглядывая на спутника и слегка наклоняясь иногда, чтобы потрепать Ласточкину гриву. А Владимир смотрел на возлюбленную и поражался тому, сколько неизведанного он открывает в ней и, возможно, впереди его ждет ещё немало чудных открытий. - Какая ты отважная, Анечка! И правду атаман сказал – всё у тебя ладно выходит! Она слегка натянула поводья, принуждая Ласточку сбавить ход, и ответила серьезно: - А ничего боле не боюся, с тобой не страшно! Он кивнул, перестав тоже улыбаться: – И я тоже теперь ничего не боюсь! Услышав заливистый смех, рассеялся сам: - Ой, Владимир! Вы, ты боялси? Кивнул головой: – Боялся тебя любить, а ещё больше боялся, что ты не любишь меня. Смех оборвался: – И я боялась, ажно сердца холодила. - Больше не будет! У нас всё получится. Мы с тобой в путешествие поедем после свадьбы, в Москве нас тетушка встретит, а дальше Европа. Лучших учителей наймём и не потому, что мне сильно хочется, чтобы ты ничем не отличалась от дворянок, а чтобы ты не переживала, что ради тебя я от чего-то отказался, что мне будет стыдно за тебя. Я тебя любую люблю, и буду любить, и уважать. А ещё хочу, чтобы никто не посмел даже косо взглянуть на тебя, а не только что-то плохое сказать. Чтобы наши дети любили нас, гордились бы нами и не знали ни нужды, ни затруднений. Широко раскрыв повлажневшие глаза, Анна внимала его словам, при упоминании о детях, покраснела, но взгляд, не отвела, взволнованно проговорила: - Владимир! Всё сполню, не сумлевайси. - Я не сомневаюсь, Анечка. - А ты, ты будешь меня учить? - Конечно, родная. - Тода, говори, каки слова не правельны. - А ты слушай, как я тебе отвечаю и запоминай. Поняла? Хорошо? - Поняла – она кивнула – Хорошо! – и повторила – Не сомневайся! Вызвав у него радостную улыбку и непреодолимое желание поцеловать. Противиться не стал. Ужин прошел в теплой обстановке. Старый атаман шутил, рассказывал о боевых походах по Европам, вспоминал, в каких городах довелось побывать, и какое они произвели впечатление. Собеседники у него были внимательные, доброжелательные, что весьма его радовало. Да ещё иногда барон вставлял свои реплики, что-то переспрашивал, чем привел былого вояку в самое благодушное расположение духа. Вечером, в гостиной, оставшись одни, влюбленные ещё долго шептались, вспоминая, какие-то мелочи при первой встрече и последующих за ней, вздыхая о том, кто что думал при этом, чего желал и от чего отказывался. Владимир немного поведал про своё пребывание на Кавказе, как получил письмо Репнина, как бросился спасать её, как отчаялся, когда узнал, что она ушла на Дон, как придумал написать их с Никитой портреты, чтобы было легче искать. Но наговориться им, как всегда, не дали. Пришла Агаша, и увела Анну почивать. Владимир, с сожалением расставался, улыбаясь – атаман заботится о приличиях. Засыпал он со сладким томлением в груди, с благостным предчувствием счастья, завтра снова видеть Анну и разговаривать с ней. Спаслось ему крепко и без сновидений. Проснулся полный сил и радостного ожидания. Быстро привел себя в порядок, торопясь на завтрак. Но в столовой его ждало разочарование, там был только один хозяин, сидящий в кресле у окна. Не было даже Агаши, вместо неё стол накрывала какая-то другая, тоже не молодая, но высокая и худая казачка, кичка которой делала её ещё выше. Барон удивленно посмотрел на старика, однако тот пожал плечами, но, видимо решил всё же удовлетворить любопытство гостя, пристукнув при этом тростью: - Лукерья? Позвали ли Аннушку, и чем Агаша занимается? Не могу дозваться? Куда подевались обе? Казачка, поклонилась: - Знамо дело, позвали Адриан Карпович, оне велели передать, счас будут – и хихикнула, прикрывая рот, косясь в сторону вошедшего мужчины. Закончив сервировку стола, она неторопливо отошла к буфету, сложила руки на груди и, сдерживая, рвущуюся наружу улыбку, уставилась на дверь. Мужчины последовали её примеру, но с тревогой на лице – Что ещё за тайны? Двери отворились, и в комнату с тихим шорохом, вплыло чУдное видение, девушка неземной красоты в голубом атласном платье, отделанное изысканным белоснежным кружевом, с красиво убранными в прическу волосами и с опущенными долу глазами. Позади следовала улыбающаяся Агаша. Мужчины замерли. Девушка слегка повернула голову в сторону домоправительницы, та кивнула, при этом зачем-то слегка разведя руки, и красавица, склонив голову, изящно присела книксен, широко расставленными руками придерживая подол платья, с выглядывающими нижними пышными юбками. Вот она выпрямилась, подняла голову и горделиво посмотрела на присутствующих. Голубое платье оттеняло её белоснежную кожу, глазам придало больше синевы и выразительности, румянец на щеках, говорил о смущении. Атаман опомнился, позабыв о своих недугах, моментально встал и, молодцевато подкрутив усы, даже сумел пристукнуть каблуками, склоняя в знак почтительности седую голову. Только небесное создание обратило свой взор не на него. С тревожным ожиданием она смотрела на молодого мужчину, который почему-то молчал и не двигался. Сказать, что он был потрясен, значит, ничего не сказать. Перед ним была удивительно красивая светская барышня, в которой он не узнал свою Анну. Она была прекрасна, как богиня, неземная, волшебная, и …чужая. Ошеломленный, он забыл, что надо что-то сказать, что-то сделать, как-то среагировать. В глазах девушки появилось смятение, они наполнились слезами, губы приоткрылись, словно хотели что-то сказать, но не смогли, а только задрожали. Она сделала шаг назад и, подхватив многочисленные юбки, развернулась и бросилась бежать. Но, поскольку бегать в столь большом количестве юбок ей, ни разу не доводилось, она запуталась в них, споткнулась и упала бы, если бы не подхватившие сильные руки. Они прижали её к широкой груди и не хотели отпускать, несмотря на бурное сопротивление извивающегося тела. Ну вот, теперь он узнал её, это была всё та же Анна. - Анечка! Анечка! Милая моя! Ну что ты, что ты! Ты так прекрасна, я растерялся, не ожидал, что этот наряд сделает тебя неземной феей. Тело перестало сопротивляться, ладошки закрыли лицо, раздались всхлипывающие звуки, грозящие перейти в рыдания, разрывая ему сердце. - Тебе не понравилось! Не понравилось! Не выйдет из меня барыни. Неча было стараться. - Глупенькая! Ты сейчас и есть настоящая баронесса. А я потерял дар речи от такой красоты. Прости меня. Мне нравится, очень нравится. Только ты стала немножко другая. Он отнес её в гостиную, посадил на диван, встал рядом на колени, осторожно отнял маленькие ручки от заплаканного лица, нежно поцеловал каждую ладошку и не позволил им выскользнуть. - Просто ты стала другая. Нет той строптивой и своенравной девчонки, которую я полюбил. А появилась благовоспитанная барышня. Но, если бы я сейчас, впервые встретил тебя, я бы тоже влюбился. Она перестала плакать, изумленно округлив глаза - Как это? - Я снова в тебя влюбился, Анечка. Только и та непокорная девчонка, пусть остаётся, пусть дразнится, пусть играется, пусть по-прежнему манит, иначе я буду по ней скучать. Слезки высохли, вслед за облегченным вздохом, на лице появилась застенчивая улыбка: - Правда нравится? Он кивнул: – Правда! А когда ты научилась делать книксен?- увидев удивление, пояснил – Поклон? -Мы с Агашей полночи учились. Она у покойной барышни видала. И прическу она мне сделала, говорит, ещё раньше барыне делала, а потом и ейной дочке. - У тебя хорошо получилось. И прическа очень красивая. Ты, чудо, Анечка! Достал платок и стал ласково вытирать мокрые дорожки слез на щечках: - Моя баронесса, пойдемте завтракать? Она лукаво улыбнулась: – Ой ли? Каво, какая баронесса? Нешто, поперед бежите, барон. Владимир кивнул: – Тороплюсь. Не могу дождаться, когда ты станешь моей женой, – прижался лбом к её лбу – Моя Анечка! Сзади раздалось покашливание: – Адриан Карпович к столу просют, завтрак простынет, негоже так-то. - Уже идем, Агаша. Владимир поднялся с колен, помогая встать, подав руку Анне, бережно положил её руку на сгиб своей руки, наклонившись, чмокнул в носик и, улыбнувшись в ответ на сведенные бровки, чинно повел невесту в столовую. За столом Анна сидела, выпрямившись, опустив глаза, церемонно держала ложку, отставив мизинчик в сторону, и неспешно вкушала пшенную кашу с коровьим маслом. Зато Владимир есть не мог, кусок застревал в горле, не сводил глаз с новой и незнакомой Анны, понимая, что сам избрал этот путь, а значит надо привыкать к ней такой, другой. Она взглянула на него, в глазах появились смешинки, прыснула, попыталась сдержаться, несколько раз фыркнула и, наконец, весело рассмеялась, рассыпав по дому звонкий колокольчик. Барон с облегчением выдохнул, краем глаза заметив, как старик тоже заулыбался. Здесь она, его Анечка - озорница, никуда не делась, и уже с аппетитом быстро опустошил свою тарелку. Повеселевший атаман, хлопнул ладонью по столу: – А ну, Агаша, подай ка нам варенуху*! - Окстись, батюшка, спозаранку, хмельное?- удивилась казачка. - Так ведь, радость у нас. Глянь, Насте…, Аннушка наша, краса дивная! – фыркнул, – Владимир Иванович то, никак не признает. А пропустит чарку какую, другую, так вмиг в голове прояснение наступит. Теперь весело засмеялись все, включая Агашу, которая, прикрывая свой широко раскрытый беззубый рот, замахала другой рукой: - Аннушка наша в любом наряде царица заморска. И всё одно, грех это, и не проси Адриан Карпович, в обед подам. Барон поддержал домоправительницу. Он и так был хмельным от нового вида Анны, наяву захмелеть ещё больше, тем более с утра, совсем было бы не комильфо. Испугавшись, что после трапезы, красавица упорхнет, помог ей подняться, учтиво отодвинув стул, и попросил о пешей прогулке. Уведя подальше от дома и оглянувшись, нет ли кого поблизости, быстро притянул Анну к себе. Обнимая, тревожно заглянул в смешливые глазки: - Анечка? Ты это нарочно? - Об чем Вы, Владимир Иванович!- лукавинки исчезли, синий взгляд стал серьезным. - Ну вот, опять! Я обидел тебя? Скажи? Покачала головой, отвернулась: – Вы сами так хотели. Агаша сказывала, что нипочем не угадаете. Вы и не угадали. - Не угадал. И по-новому влюбился. Вы мне нравитесь, сударыня. Но, ты стала холодна со мной, мне было больно. Анечка! Я так люблю тебя и хочу, чтобы и ты меня любила. Она растерянно посмотрела на него: – Рази, не так ведут себя благородные, я видела, когда к Ивану Ивановичу соседска барыня захаживала? Котора потом хозяйкой стала. Владимир крепче обнял её, вздохнул – Она страшный человек, Анечка! Это она отравила отца. – Анна, дернувшись, охнула, но он не отпустил. – Не все барыни такие. Разные бывают. Ты, тем более не должна такой казаться. Ты у меня ласковая, добрая, как солнышко, только озорное. Вот и оставайся моим солнышком. Надо просто вести себя со всеми учтиво, радушно. А со мной, со мной ласково. Иначе я, от горя умру. Она быстро закрыла ему рот ладошкой, которую он немедленно поцеловал, затрясла головой: - Молчи, молчи, не кличь беду. Глупая я. Думала так надо. Не серчай. Не буду боле, не буду. Не сомневайся. Он улыбнулся, нежно коснулся дрожащих губок: – Я не сержусь. Я не могу на тебя сердиться. Только прошу тебя, спрашивай у меня и у тетушки, как надо вести себя, что делать, что говорить и как, а не у Агаши или ещё кого-либо. Хорошо? - Хорошо! – кивнула, глядя виновато. Быстро обцеловал милое личико, стирая из глаз вину и печаль: - Платье очень нарядное, ты в нем так хороша. - Агаша не велела, таки на бал носют, а я нарошно надела, хотела тебе глянуться. Улыбнулся, ласково заправляя выбившуюся светлую прядь волос за ушко и целуя это покрасневшее ушко: – О-о! Глянулась, ещё как глянулась. А платье, платье это вечером можно надеть, к ужину. Вот приедут модистки, они тебе всё расскажут про платья. Лучше, чем я. Всяких нашьете и домашних, и дневных, и вечерних, и для приема гостей, и бальных, летних, зимних. - Так много, зачем? - удивилась девушка. - Таковы правила общества, этикет называется. Да, есть ещё дорожные платья. Тебе они обязательно будут нужны. Мы ведь будем путешествовать. Она вздохнула: – Хорошо. Если ты велишь. - Анечка, милая моя, я не велю, не могу, я лишь говорю, как дОлжно быть, как надобно делать. У тебя получится, ты у меня умненькая и разумненькая. У тебя светлая головка и умелые ручки. Ты грамоте знаешь, а писать умеешь? - Барин, Иван Иванович начал учить, а потом яво не стало – она снова вздохнула, в глазах появилась печаль. - Тогда начнём учиться? Хочешь сейчас? – расставаться не хотелось, нравилось вот так обнимать её, смотреть в лучистые глазки, любоваться родным лицом, вдыхать пьянящий аромат нежной кожи. - Не. Седни ещё надо одно платье дошить, тако простО. Ой, оно мобыть домашне, домашнее. Агаша указывала. Тоды яво надену в обед? Чмокнул носик: - Тогда его надень. Она потерлась носиком о его рубашку, тихо засмеялась – Щекотно! – повторила, - Тогда его надену. - Умница моя! – похвалил он её, склоняясь к манящим губкам, не в силах больше сдерживаться. * - варенуха, алкогольный напиток, готовился по типу глинтвейна, только вместо вина, водка, также в состав входили: мед, сушенные фрукты, имбирь, другие пряности.