С Дону выдачи нет!

Модистки, за которыми Денисов посылал экипаж в Таганрог, приехали через неделю, привезя с собой на телеге кучу рулонов всяких материй: атлас, шелк, бархат, муар, в том числе громуар*, несколько видов газа, парчу - глазет и аксамит**, французских кружев вместе с разноцветными блондами***, ленты, также разных цветов и размеров. И жизнь в тихом поместье старого атамана забурлила, закипела, заставляя всех обитателей подчиняться новому распорядку дня. Ибо основное теперь было – выбор фасона, примерка, подгонка, пошив всевозможных нарядов, на все случаи жизни. Ещё через день приехал башмачник, который, к облегчению жениха с невестой снял мерки с маленьких ножек, подивившись их кукольности, и отбыл восвояси с тем, чтобы к означенному сроку прислать несколько пар готовых туфелек и, входивших в моду, полусапожки на каблучках-рюмочках. Приезжал из Таганрога грек мастер-ювелир, присланный тамошним градоначальником бароном фон Пфейлицер-Франк, по письменной просьбе Владимира. Себе обручальное кольцо барон смог подобрать, Анне, в виду маленького размера пальцев, пришлось кольцо заказать. На измученную Анну, с темными кругами под глазами от бесконечных примерок и волнений, без слез невозможно было смотреть. Владимир иногда не выдерживал и крал её из-под носа деятельных модисток, усаживал на коня и мчался с ней в степь, подальше от этого гвалта и суеты. По вечерам они выходили на баз (во двор), где специально для них соорудили лавочку. Сидя под звездным высоким небом, забывалось об усталости, о сложностях, о проблемах. Было много воспоминаний о том, как протекала жизнь вокруг них и с ними, вдали друг от друга. Анна рассказывала об Иване Ивановиче, а Владимир с печалью в сердце слушал, держа в руках маленькие, становящиеся мягкими, девичьи ладошки. Обняв и крепко прижимая к себе тоненькое тело, делился своими историями, о разных людях, нравах, обычаях. Много и долго целовать остерегался, ему всё труднее становилось контролировать себя, а она была совсем неискушенна, беспечна. Утыкалась иногда носиком ему в шею, будя в нём совсем не целомудренные чувства, гоня кровь по всем членам с неистовой силой, сбивая дыхание и ускоряя ещё больше бешеный стук сердца. Он замирал, не отстранялся, боясь обидеть, изо всех сил отгоняя от себя возбуждающий морок, стараясь заговорить её на житейскую тему, чтобы самому отвлечься. Но мучений не прекращал, не мог долго уснуть, ворочаясь по ночам, сбивая полотняные простыни. Вспоминал, как лежа на перинах, взбитых её умелыми ручками, мечтал целовать эти ручки, мечтал ощущать их на своих плечах, груди. Утыкался носом в её платок, вдыхая родной запах, засыпал далеко за полночь со счастливой мыслью, завтра он снова увидит Анну и считал дни до свадьбы. С атаманом обговорил проведение свадьбы, понимая, что свадьбу, какие он привык видеть на своих землях, здесь никто не сыграет. Казаки живут по своим законам, порой древним. Поэтому договорились, что свадебные наряды будут цивильными, а вот казачьи свадебные обряды некоторые можно и соблюсти. Кроме, разве что, странного обычая, проводить молодоженам первую брачную ночь в холодном амбаре. Ещё боялся, что надо будет показывать прилюдно испачканную простынь, слышал о таком варварском обычае. Хмыкнувшая Агаша успокоила, простынь никто не показывает, просто у них за завтраком молодой муж ломает жареную курицу и всем гостям раздает, это и есть знак, что невеста была невинна. Нахмурился, негодуя, что не будет этого делать. Агаша испугалась, замахала на него руками: - Нельзя обходить сей обычай, Иначе молоду жену станут все корить, потребуют хомут ей на шею надеть. Вздохнул, ну и законы. Скучая днем по возлюбленной, написал заранее прошение на выдачу заграничных паспортов на своё имя и на имя баронессы Анны Корф, а также для княжны Н.Н. Олениной, с перечислением стран, которые собирались посетить. Письмо с прошением отправил князю Репнину с запиской посодействовать скорому получению сих паспортов и передачи оных тетушке Надежде Николаевне Олениной, прозванной в народе Сычихой. Усмехнувшись, представил изумленное лицо друга при получении сего известия. Написал и тетушке, чтобы по приезду в Петербург обязательно навестила князя и забрала у него заграничные паспорта. Также составлял примерный список занятий, уроков, которыми следовало начинать обучение и те, что возможны были в путешествии, и те, которые надлежало продолжать при остановках в европейских столицах, нанимая учителей по разным наукам, языкам и танцам. Ну, а правилам этикета, они с тетушкой научат её сами. Владимир, нисколько не сомневался, что та примкнёт к ним по дороге, ведь перед отъездом она обещала помощь. Тогда она напророчила, что найдёт он Анну, но не сразу. По рассказам Анны, глядя на неё, та вздыхала почему-то. Значит, всё она знала заранее, знала, что Анна его судьба? Да-а, народ не просто так прозвал её Сычихой, точно, за дар предвидения. Вспомнив о тетушке, тепло улыбнулся, как хорошо, что есть в его жизни родной и любящий человек. Ещё бы отец был бы жив, и боле ему ничего в этой жизни не надо. Увы, отца он не сберег, не сумел защитить, и надо сделать всё, чтобы никакой беды в его семье больше не случилось. Он будет любить и беречь самых дорогих для него людей, Анну и тетушку. А потом родятся дети. Их с Анной дети. Какие они будут? Он бы хотел мальчиков, похожих на него и девочек, таких же озорных, похожих на неё. И как можно больше, пусть будет куча маленьких сорванцов. Усмехнулся,ишь, размечтался? Надо бы сначала свадьбы дождаться, вздохнул, ну, кто бы ни родился, и сколько бы ни родилось, они всех будут любить. Очень! Анна будет прекрасной матерью. Так, что-то он давно её не целовал. Надо срочно исправить сие недоразумение! И отправился на поиски невесты. Где можно найти невесту, готовящуюся к свадьбе? Ну, конечно, в комнате, которую хозяин отвел под мастерскую, в царстве щебетуний-белошвеек, с охраняющим вход стражем, в лице верной Агаши, на корню пресекающей все попытки прервать преображение невесты в светскую модницу. Оставалось только вздыхать и нетерпеливо дожидаться вечера, который принадлежал только влюбленным, но и он был недолог. Наконец все приготовления были закончены, наряды пошиты, туфельки присланы, кольца готовы, день венчания неумолимо приближался. В пятницу, за два дня до венчания, проходящего всегда в воскресенье, традиционного свадебного дня у казаков, после обеденной трапезы в комнату Владимира постучали. Разрешив войти, он с изумлением увидел Агашу. И сразу встревожился, не случилось ли что с Анной. Однако Агаша, загадочно улыбаясь, поманила его из комнаты: - Падушки седня, господин барон! - Какие падушки? В чём дело? – удивился он – Где Анна? Агаша поклонилась: – Где должно. Следуйте за мной Владимир Иванович, усе расскажу, тока деньжат немного прихватите. Владимир пожал плечами, возражать не стал, пошел за идущей впереди женщиной. Та, поминутно оглядываясь, объясняла: - «Падушки» - праздник это нашенский, за два дня до свадьбы играют. Приданое родители жениха смотрют, ну раз нетути их у Вас, то сами и посмотрите. На падушки жениха с невестой садют, мёд им швеи, которы приданое шили, подают. Пить надобно по-маленько и кажный раз невесту целовать и говорить – «мёд горек, надобно подсластить». Как выпьешь, так чарку на поднос ставь и туды же деньги клади, благодарить швей за работу. А потома мы сядем мёд пить, и в нас падушки будут бросать. - Целовать, говоришь? – рассмеялся Владимир – Хороший обычай, мне нравится! Нацеловавшись с невестой всласть, с интересом наблюдал необычную традицию. Праздник вышел веселым, белошвейки и работники атамана пили мёд, веселились, плясали, пели, как ему пояснили, корильные песни, которые слушал с улыбкой: - Подрушка наша да Настюшка, Пьяницы тваи падрушки: Прапили тваи падушки, Здали Володюшке на паручки. На следующий день были приглашены несколько незамужних казачек – «падрушки», чтобы испечь свадебный каравай. Владимир с улыбкой смотрел, как все гости дружно держались за лопату, на которой торжественно возлежал каравай, украшенный фигурками и узорами, а в центре была воткнута зеленая ветка, обмотанная полосками теста. Агаша с Лукерьей с песнями крестили печь и каравай свечами, увитыми лентами: - Каравай мой раю! Сажаю — играю, Сыром пасыпаю, Маслом паливаю. После чего падрушки, украшая ветку, называемую ими свадебным деревом, лентами, конфетами, орехами, завели свою песню: - А калина-малина На полгоре стояла, Да не сильно расцвела, Всего только два цвета: Аленький да беленький. Аленький — Володенька, Беленький — Аннушка! И снова, вместо того, чтобы побыть с невестой, был вынужден слушать бесконечные обрядовые песни, вздыхая и поглядывая на свою красавицу, которой сие действие, видимо, нравилось. Она с восторгом внимала всему, что происходило, оглядываясь к нему с улыбкой и приглашая его разделить с ней радость. Он был рад, но хотел бы, чтобы все эти обычаи, наконец, закончились и он смог обнять невесту. Так сильно он соскучился. Накануне свадьбы, вечером после заката солнца, должен был состояться «девишник». Анне, как сироте, полагалось идти на кладбище, просить благословения над могилками родителей. Но, могил родных здесь не было, и благословение на «новую жизнь» ей дала, по-отечески заботящаяся, Агаша. Трижды перекрестив Казанской иконой Божией Матери и словами: - С Богом! Аще благословен буде жительство твое с мужем твоим. Во имя Отца и Сына и святого Духа! После этого по древнему обычаю отвела её в «малую хату»****, баниться, где хорошенько напарила и намыла разомлевшую девушку. Чего там она наговорила такого, что Анна, когда Корф, соскучившись, перехватил её после бани и, закутав в свой сюртук, унёс на лавочку, сильно нервничала, глаза были на мокром месте, не позволяла себя целовать и так внимательно смотрела ему в глаза, отыскивая в них что-то одной ей ведомое. Отметив это, барон, попытался отвлечь: - Анечка!? Я соскучился! – поняв, что ласка не помогает, вопросил - Что с тобой? Что тебя тревожит? – встревожился сам - Ты сомневаешься? Или чего-то страшишься? Скажи, сердце моё! Она покачала головой, виновато опустив её: - Сердиться будешь. - Родная моя, я не могу на тебя сердиться. На тебя невозможно сердиться. - Сердился. Когда с Полькой был. Владимира окатило горячей удушливой волной, сердце ухнуло куда-то вниз, снова, как и тогда, стало трудно дышать. Ослабил, ставший тесным, ворот рубашки: - Я не был с ней, Анечка! - Ты сердился, кричал, – и медленно отодвигалась, создавая вокруг них какое-то тревожное пространство. Понимая, что она не даст себя обнять, опустился на колени, успел перехватить отталкивающие руки, легонько сжал. Склоняя голову, пытался заглянуть в лицо, перехватить ускользающий взгляд, смог выдохнуть: - Я был слишком зол, ревновал. Григорий сказал, что ты у отца в спальне. Она охнула, резко вскинула голову, изумленно глядя на него. - Я готов был разнести всё кругом, белый свет застило, плохо соображал, что делаю. Полька просто под руку подвернулась. И стыдно стало, когда ты забежала. Я сам себе был противен. Сразу прогнал её. Прости меня. Анна укоризненно закачала головой: - Барин, Иван Иванович, он, как отец родной был, такой добрый. Я жалела его. У него нога раненая часто болела. - Я знаю, Анечка, знаю, потом понял. Прости, родная! – прижал к губам прохладные ладошки, жарко целуя каждый пальчик, - Ты боишься, что я буду кричать на тебя? Что могут быть разные Польки? Так Анечка? Она отвернула голову: – О-о, если бы она только знала, какое это для него наказание! – коснулся пальцами дрожащего подбородка, стараясь повернуть к себе расстроенное личико, – Не отворачивайся, Анечка. Вини меня во всех грехах, но только люби. Никого не будет, кроме тебя, любимая моя. И никогда не посмею кричать на тебя. Я слишком тебя люблю, чтобы смочь это сделать. И очень хорошо помню свое состояние тогда, сам себя был готов убить, а не то что, вновь повторить это! – и, уткнувшись в безвольные ладошки, опустил с ними голову ей на колени. Услышал глубокий вздох, пальчики шевельнулись: - А я утром к барину пошла, проситься в деревню. Боязно, а ещё больно было смотреть на Вас, сердце ныло. А тут Карл Модестович велит на стол накрывать. Думала, не буду глядеть на Вас и уйду сразу, а оно вон как вышло. - Тебе больно было. Мне тоже. Я тогда и понял, что люблю тебя. А на Кавказе сердце своё, наконец, услышал, никто мне, кроме тебя не нужен. Завтра мы с тобой обвенчаемся и дадим клятвы верности. Ты должна знать, никогда, слышишь, никогда не нарушу клятву. Поверь мне, Анечка! Пальчики снова шевельнулись, настойчиво запросились на свободу, он поднял голову и выпустил ладошки. Они тут же прикоснулись к его волосам, стали их гладить. Милые заплаканные глазки встретили виноватый взгляд: - Я верю. Ты говори мне сразу, что тебе не по нраву. Я буду меняться. Он быстро привстал, сел рядом на лавочку, обнял и прижал к себе любимую: - Мы вместе будем меняться, родная моя. Я многое понял, главное, что любовь превыше всего. Без неё всё бессмысленно. И ты, пожалуйста, не закрывайся от меня, не отдаляйся. Для меня это невыносимо, – осторожно погладил хрупкие плечики, спинку, – Мы обязательно будем счастливы, я тебе обещаю! Слегка отстранил от себя, с нежностью прикоснулся к губкам, слизывая с них соленые слезинки, ласково целуя щечки, носик, поднял на руки, понёс в дом: - Завтра день хоть и счастливый, но волнительный и хлопотный. Тебе надо выспаться хорошенько, отдохнуть, – опустил возле двери её комнаты, где уже ждала обеспокоенная Агаша, традиционно чмокнул в носик, – Спокойной ночи, любимая! – подмигнул засиявшим глазкам, - Сладких снов! Анна зарделась, как маков цвет, хихикнув, закрыла лицо ладошками и убежала в комнату. Агаша кинулась за ней, напоследок сердито погрозив пальцем и приговорив барона: Баловник! * - шелк наивысшего качества ** - разновидности парчи *** - самые дорогие кружева того времени **** - пристройка к дому, так называлось место за кабыцей (русская печка, задняя часть, которой вместе с каменкой создавала «теплый вугол»)