С Дону выдачи нет!

До своей комнаты Владимир дошел не сразу, дюжий пожилой казак, бывший денщик атамана, звавшийся Семёнычем, проводил его в «теплый вугол» «малой хаты», баниться перед свадьбой. Дело своё он знал не хуже Григория, знатно отстегал дорогого гостя дубовым веником, напарив и заставив почувствовать себя народившимся наново. Проснулся рано, с волнующим томлением в груди. Улыбнулся. Всё радовало, казалось и сама природа благоволит ему и радуется вместе с ним. Сквозь щели в ставнях через окно, проникали тоненькие лучики солнца, разбавляя полумрак комнаты и обещая хороший погожий день. Уже слышны были привычные звуки утра, к которому добавилось звонкое щебетание подросших птенцов ласточек, впервые встающих на крыло. Зашел Семеныч, посланный хозяином на подмогу барону. Попросил его отворить ставни. Солнечный свет потоком хлынул в спальню, добавляя в смятенную душу ещё больше радостного волнения. Правда, вчерашнее состояние невесты Владимира по-прежнему беспокоило. Сейчас её начнут одевать, готовить к свадебному обряду и наверняка дадут какие-то советы, как вести себя с мужем в первую брачную ночь. Бросило в жар. Сегодня Анна станет его женой не только перед Богом и людьми, но и ему будет принадлежать телом. А он ей. И никогда ещё мысли об обладании женщиной не приводили его в такой трепет. Словно мальчишка, боялся и дрожал от мысли впервые быть с женщиной. Они были в его жизни, но, ни к одной он так не стремился душой и телом, как к Анне. Ни к одной не испытывал и доли той нежности, что вызывала в нём простая девчонка, его царевна-лебедь. Приводя себя в порядок, не мог не думать, как она там себя чувствует, не испугалась бы только. Хотя, по правде говоря, он и сам боялся. Боялся силы своего чувства, боялся прорывающейся страсти, прекрасно понимая, что придется сдерживать себя, чтобы не напугать милую и неопытную девочку. Она такая хрупкая, нежная, наедине с ним становящаяся застенчивой. Ему придётся быть терпеливым, чтобы их первая ночь стала благословением, радостью, высшим проявлением любви, а не болью и разочарованием. Завтрак Семеныч принёс ему в комнату, но от волнения смог выпить только кофе со знаменитым каймаком. Поинтересовался, позавтракала ли Анна, денщик успокоил, что невеста тоже уже встала, и Агаша только что понесла завтрак в ейную комнату. Пора было ехать в церковь. Возле дверей его ждал «свадебный колдун», заранее выбранный с помощью Семеныча. Это был бывалый казак, призванный оберегать молодых до конца свадьбы от всякого чародейства, порчи и сглаза. Зачем-то насыпав барону в сапоги немного пшена, торжественно повел его на баз к свадебному «поезду», нарядно украшенным бричкам и атаманскому экипажу, также обвязанного лентами, цветами и бубенцами. Через открытое окно услышал девичьи голоса, исполняющие печальную песню. Видимо наряжали Анну и по традиции провожали грустными песнями: - Кукуй, кукушечка, не умалкай. Недолго тебе куковать: От велика дня до Петра. Плачь, Аннушка не умалкай. Не долго тебе девавать: А и с утрева до обеда, А и с обеда часину - Там тебе косушку расплетут, Шелковый калпачок наденут. Вздохнул – Вот глупые, ещё больше пугают его Анечку. Всё у ней будет хорошо. Она будет счастливой мужниной женой. И он всё для этого сделает. Поскольку, они с Анной ночевали перед свадьбой в одном доме, её никто в слободе не знал, а барону было не сподручно ночевать в доме простого казака, было решено, что Владимир не будет по-казацкому обычаю сам забирать невесту из дома, а будет ждать её в церкви, как и положено в дворянском обществе. Поэтому свадебный «поезд» остался ждать невесту, которую должен привезти атаман, остался и «колдун», потребовав у жениха, по обычаю, выкуп за свободный путь для проезда невесты, а то мол кони не смогут тронуться с места. Посмеявшись и поддержав игру, щедро заплатил ему, а заодно и нескольким казакам, перегородившим дорогу. «Колдун» заверил, что препятствий больше не будет, уж он позаботится. Никита подвел ему коня Василька с заплетенной гривой в разноцветные ленты и, кланяясь, попросился самому везти Анну в церковь: - Уж вот када венчаны будете, тада и сердца моя спокоится. Тады уж Вы, Владимир Иванович, беречь ее будете. А раз я ее сюды привёл, как обещалси Варваре, беречь «пуще зеницы ока», то до конца и сполню. - Хорошо, Никита, доверяю тебе Анну, как самому себе! – протянул ему руку для пожатия. Тот, на этот раз, пожал твёрдо. Внутри церкви главная икона была красиво украшена цветами. Батюшка в белой ризе уже ждал, исповедовал и причастил святых таинств, возложил ему на голову епитрахиль*, после чего благословил иконой Спасителя. Успокоившийся и впавший в благодушие Владимир, стал терпеливо ждать приезда невесты. Свадебный «поезд» было слышно издалека: топот копыт, звон бубенчиков и голосистая песня: - Метеная дарожка метена - Туда наша Аннушка везена! По дарожке василечки паросли, Туда нашу Аннушку павезли, Павезли ее, памчали, В один часочек свенчали! Всё неслось навстречу счастью и его судьбе. Пожалел, что рядом нет тетушки. Как бы она порадовалась за него, а заодно поддержала и ободрила. Ему бы сейчас это не помешало, ибо едва завидев «поезд», снова заволновался. Сердце в груди слушаться не хотело и зачастило, словно пытаясь вырваться наружу и полететь навстречу милой и такой долгожданной любимой. Тройка, впряженная в экипаж, управляемая Никитой, лихо подкатила к воротам церкви. Владимир не стал дожидаться, когда атаман, наряженный в генеральский мундир, поможет Анне спуститься, быстро подскочил к экипажу и протянул руку невесте, скрытой длинной полупрозрачной фатой. Не удержался, прижал к губам поданную тонкую кисть, затянутую в тонкую кружевную перчатку, судорожно выдохнул: - Анна! Пальчики дрогнули, пожав в ответ его длинные пальцы, услышал прерывистый шепот: - Владимир! Осторожно положил её руку себе на сгиб, слегка склонился и шепнул на ухо: - Люблю тебя, Анечка! Она повернулась и подняла головку навстречу и, даже, сквозь вуаль, он разглядел влажное мерцание прекрасных глаз. Накрыв другой рукой дрожащие пальчики, успокаивающе погладил, ласково улыбнулся. Пальчики дрожать перестали. Анна слегка вздохнула, кивнула головой и, гордо подняв её, ровно зашагала рядом с любимым. Зайдя внутрь церкви, одновременно освободили правые руки от перчаток и, шагнув, встали возле аналоя. Сразу откуда-то сбоку полились божественные песнопения церковного хора, специально приглашенного из Таганрога.Сердце у Владимира заколотилось где-то возле самого горла, и он никак не мог сосредоточиться и слушать слова батюшки, что-то объясняющего им. Голова невольно поворачивалась в сторону Анны. Ему нестерпимо хотелось поднять эту, так сейчас раздражавшую его вуаль и увидеть милое лицо. Он уже успел за ночь соскучиться по сияющим синевой любимым глазам, по её сладким губкам, по милому носику, по маленьким ушкам, вдохнуть необыкновенный аромат луговых трав её волос. Строгий голос старого атамана, державшего над ним венец :– Барон, да ты как дитё малое, стой смирно, венец сшибешь! – заставил вздрогнуть и, вздохнув, покорно уставиться на батюшку. Помогло мало, в голове билась одна только мысль – Анна! И она сейчас станет его женой! Всегда будет с ним – в беде и в радости. Лучше бы только в радости. Господи, благодарю тебя за все, что ты для меня делаешь, за то, что не оставляешь меня своей милостью. За то, что не дал сгинуть ни мне, ни Анне. Анна, Анечка моя! Пусть она всегда будет со мной. Клянусь, Господи, не покидать её никогда. Очнулся от несильного тычка в спину и сердитого шепота в ухо: – Владимир Иванович, ай оглох? Чего молчишь? Имам Анну? Отвечай, батюшка спрашивает! – Торопливо кивнул – Имам честный отче! – И, повернув голову, с волнением стал ждать ответ Анны. Видимо она тоже волновалась, потому что свои слова – Имам, честный отче – произнесла с некоторым заиканием, и повернула головку в его сторону. Капелька воска с качнувшейся свечи, упала на запястье левой руки, в которой Анна держала свечу и, вероятно, причинила боль, потому что Анна вздрогнула, а Владимир ощутил болезненный укол в сердце, дернувшись в её сторону, чтобы погладить обожженную ручку. Головка под вуалью качнулась, и он услышал шепот: – Не больно. Все хорошо! Ободряюще улыбнулся ей, наконец снова став слышать торжественный молебен красивых мужских голосов, возносящихся ввысь, к самому куполу. А услышав слова – Венчается раб Божий Владимир рабе Божией Анной, осознал, Всё, Анна его жена! А он Владимир, теперь муж этой необыкновенной женщины, посланной ему Богом, и уже терпеливо и послушно выполнял дальнейший свадебный ритуал. Пил троекратно разбавленное вино из чаши, наблюдая, как теперь уже жена, приподняв фату отпивает маленькими глоточками кровь «Христа», С бьющимся сердцем, крепко держась с Анной за руки, после того, как батюшка соединил их, обошли вслед за ним вокруг аналоя также три раза. С трепетом, дрожащей рукой надевал кольцо на тонкий пальчик, поцеловав и прижав ручку к своей щеке. После разрешения поцеловать невесту, с облегчением выдохнул и повернулся к ней. Замер ненадолго, затаив дыхание, с благоговением поднял фату с лица любимой и, как в первый раз, забыл, как дышать. Синий свет её чудных глаз засиял ему навстречу, пухлые розовые губки дрогнули и робко улыбнулись. Она была божественно красива. Завороженный её красотой, несмело коснулся рукой бархатной щечки и только потом, наклонившись, осмелился с нежностью коснуться желанных губ. С сожалением отстранился. Ни к чему здесь, в церкви, демонстрация чувств. Да и церковь это не приветствует. Тихо прошептал: - Ну, здравствуй, любимая моя! Моя жена! Сияющие глаза, глядящие на него с любовью, увлажнились, губы дрогнули: - Любый мой! Здравствуй! - и с удивлением - Я, твоя жена? Проникновенно продолжая глядеть в любимые глаза, взял за руку, поднес к губам и поцеловав, подтвердил: - Моя! Моя жена! Моя баронесса! А я твой муж, твой, весь, весь, без остатка, отныне и навсегда. Владей мной, жена моя! Анна глубоко вздохнула, смахнула ручкой скатившиеся слезинки и, зардевшись, уткнулась лбом ему в грудь. Боясь чего-нибудь испортить, осторожно погладил головку, покрытую фатой, тронув за подбородок, приподнял её, легонько коснулся влажных, чуть солоноватых губ и, с трудом дождавшись окончания поздравительных слов батюшки повёл к выходу. Но выйти им не дала Агаша, схватив барона за руку, удержала на месте, зашепелявила: - Не можно в фате, она мужняя тепереча. Переплести надобно и "калпачек" надеть. Покачал головой: - Переплетайте, надевайте, но фату не снимайте. У нас, - сделав ударение на этом слове - Так принято! Агаша вздохнула, но перечить не стала, тут же к ним подскочила старая знакомая, в которой он узнал Лукерью, подставила к Анне небольшую скамеечку и они, вдвоем с Агашей откинув вуаль на лицо невесты, споро расплели толстую девичью косу, быстро разделив её на две косы. Соорудив из них мудреную прическу, приложили к ней белый матерчатый мешочек, похожий на колпачек и закрепили шпильками. Удовлетворенно поглядев на результат своего труда, Агаша опустила завернутую фату на место. А когда Анна поднялась со скамеечки, перекрестила её, соединила руки молодых и слегка подтолкнула к выходу. На высоком крыльце солнечные лучи ярко брызнули им в глаза, заставив ненадолго зажмуриться. Открыв, увидели большую толпу, запрудившую всю площадь перед церковью, которая сразу же начала громко кричать - Любо! - а выстроившиеся казачки вдоль перил лестничного пролета крыльца, начали обсыпать новобрачных рисом, шишками хмеля, орехами. Владимир посмотрел на Анну, растерянно переводящую взгляд то на него, то на толпу казаков, поднял на руки и, более не сдерживаясь, крепко поцеловав, понес свое сокровище вниз по ступенькам к свадебной коляске. * - Епитрахи́ль (греч. шея) – принадлежность богослужебного облачения священника и архиерея, представляющая собой длинную ленту (орарь диакона, но как бы удвоенный), охватывающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь. Спереди сшита или скреплена пуговицами, надевается поверх подризника или рясы. Образованная из ораря епитрахиль означала, что священник, приобретает сугубую по сравнению с диаконом благодать, дающую ему право и обязанность быть совершителем Таинств Церкви.Епитрахиль символизирует благодатные дарования священника, получаемые им в Таинстве Священства. Именно поэтому при облачении в епитрахильчитается молитва: «Благословен Бог, изливаяй благодать Свою на священники Своя, яко Миро на главе, сходящее на браду, браду Аароню, сходящее на ометы одежды его» (см.: Пс. 132; 2).