Рождественская неделя или В кругу семьи

Мамин голос в трубке звучал ласково, по-домашнему, Эрен безотчетно прикрыл глаза. Таким голосом она будила его в школу: «Вставай, малыш», а после, когда он, дурак, огрызался на малыша, «Эрен». Но и имя его выходило у неё так нежно и с такой любовью, что никто более, хоть и обращались к нему нередко, не мог повторить этих ласковых интонаций. Как же он соскучился по ней! А Карла всё говорила: — Приходи домой на Рождество, мы с папой очень хотим увидеть тебя. Он проворчал, что не знает ещё, будет ли отдыхать, он работает всё-таки, зарабатывает себе на жизнь и ни гроша у них не просит, и пусть она так и передаст отцу. Карла усмехнулась: — Передам обязательно. Он так и не открывал глаз, привалившись затылком к стене подсобки, сидя на ящике картошки между ящиком с луком и ящиком с морковью, всё это ему чистить и мыть, когда закончится отпущенный Леви перерыв. — Я испеку твой любимый пирог. — Мам, я правда не знаю, я ещё позвоню, хорошо? Карла ответила со вздохом, легким, почти незаметным, но Эрен услышал. — Конечно, сынок. Я работаю по старому графику, звони в любое время, когда я не на дежурстве. Телефон пиликнул, оповещая об окончании разговора, Эрен на ощупь сунул в его в карман, но так и продолжал сидеть с опущенными веками. Мама звонила часто. Не каждый день, но через такие временные промежутки, которые только могло вытерпеть её материнское сердце. Поначалу Эрен не отвечал, смотрел как баран на дисплей, где светилось зеленым «мама», и ждал, пока она сбросит вызов сама. А через месяц примерно ответил, когда уже точно стало ясно, что работа у него постоянная, хоть и не престижная, когда с помощью той же сочувствующей и доброй одноклассницы Кристы снял крохотную квартирку в часе езды от ресторана и перевез туда свой нехитрый скарб, умещавшийся в одной-единственной спортивной сумке, когда уже мог твердо сказать, что ему есть, где жить, и есть на что питаться. Мама часто звала его домой, сперва насовсем, потом хотя бы в гости, но Эрен так и не бывал там с самого лета, с тех пор, как гордый и разгневанный ушел, повздорив с отцом. Эрен всегда отказывался. Но Рождество… Рождество в их доме всегда справляли правильно, вместе, с ужином, с добрыми разговорами, с подарками, иногда с родственниками, иногда только своей семьей, но этот день всегда был именно праздником, не просто днем, когда все собрались, чтобы от души налопаться. Последний рождественский ужин Эрен готовил сам, родители нарадоваться не могли, хвалили его наперебой, звали кулинаром. Быстро же кончилась их радость, когда сын объявил, что не хочет быть врачом, а хочет быть поваром. Но что уж теперь об этом думать, теперь он на пути к своей мечте, а отец злится в обнимку со своими принципами династической медицины. Надеяться, что он смирился и не заведет разговоров на тему «ну ты и дурак», если Эрен явится домой хоть на вечер, не приходилось, но мама… Боже, как же он хочет её увидеть! Через десять минут, когда Эрен Йегер, обеими руками вцепившись в ящик с морковью, ввалился в кухню ресторана, в его голове уже зрел гениальный, как ему показалось, план. Нельзя сказать, что они с Микасой были друзьями, но отношения поддерживали добрые. Она поила его чаем из бара, он приносил ей лимоны из кухни. Пожалуй, всё началось с шарфа. Да, определенно с шарфа, который он, в порыве привитого отцом джентльменства, стянул с себя и отдал ей, когда она стояла перед закрытием у двери и говорила, что ударил мороз, а она приехала в легкой куртке, и хоть добежать-то всего лишь до такси и потом от него до дома, околеть можно ещё как. Вот он и отдал запросто, а она запомнила. Он мало о ней знал, только то, что и все: что живет одна, что особо ни с кем не дружит, но и не отталкивает, если к ней по-хорошему, что, в общем-то, приятный человек, и что однажды на спор донесла ящик с бутылками со склада быстрее Райнера. Как потом оказалось, её ящик был ещё и тяжелее, но из уважения к силе Райнера и потому как он никому не отказывал в помощи, об этом почти не вспоминали. Есть ли с кем ей встречать Рождество, Эрен не знал, но спросить, во всяком случае, собирался. В этом и состоял его гениальный план. Родительская семья — врачи в четвертом поколении, интеллигенты до мозга костей, устроить скандал с проеданием совести при постороннем — исключено! Примерно это он, со всей своей не слишком умной прямотой, и заявил Микасе, когда та зашла пообедать. Обеденный столик персонала стоял в дальнем кухонном углу, за перегородкой. Микаса припозднилась и потому обедала одна, Эрен, удостоверившись, что шеф вышел, шмыгнул к ней и сел рядом. — Будь моей спасительницей! — подытожил он свой пылкий монолог и подвинул к Микасе лишнюю котлету на белом ресторанном блюдце. — У тебя же планов на праздник нет? Пережевывая отварной картофель, Микаса пожала плечами, проглотила и сказала: — Так ты, значит, из дома сбежал? — Не сбежал, — ответил Эрен оскорбленно, — просто ушел, потому что вырос. — Взрослые не боятся приходить в гости в родительский дом. — Она покачала головой: — Ладно, я согласна. Планов на Рождество у неё всё равно не было. В церковь Микаса не ходила. Дома, когда родители ещё были живы, тема религии не поднималась. Отец был, кажется, протестантом, мама — синтоистской, но что отличало их от атеистов, она, теперь уже взрослая, решительно понять не могла. Возможно, они просто берегли семью от религиозных распрей, так что Рождество для Микасы никогда не было особенным днем, разве что из-за подарков, которые ей всё же дарили, раз уж был повод. А ужин в кругу пусть чужой, но семьи, чем не подарок? Всё равно она собиралась весь вечер провести за просмотром фильмов и поеданием фруктового мороженого, так почему бы не помочь приятному юноше? Эрен, не скрывая облегчения, улыбнулся. Новое домашнее платье сидело на Карле ничуть не хуже вечернего. Эрен едва не задохнулся, чувство, что мама самая красивая на свете, всё ещё по-детски жило в нем. Карла всплеснула руками: — Ты не один! Как я рада, проходите, Эрен не предупредил, что придет с девушкой, какой замечательный сюрприз! Он проворчал что-то под нос, обнял маму, представил их с Микасой друг другу, как полагается. Карла сияла. — На ужин тушеный в вине кролик. Вы едите мясо? Замечательно! Я готовила по рецепту Эрена, но не уверена, что вышло так же хорошо, как у него. Эрен, папа в кабинете, поздоровайся с ним, — она посмотрела серьезно, и напускная веселость на секунду рассеялась, но тут же вернулась снова. — Впрочем, идите вдвоем, я пока принесу закуски. Карла скрылась в кухне, Эрен, глядя ей вслед, оттер вспотевшие вмиг ладони и уставился удивленно, когда Микаса с легкой улыбкой взяла его за руку и потянула, будто знала, куда идти. Не бойся, говорили темные её, выразительные глаза, и Эрену стало спокойнее, он сделал шаг, другой, и сам не заметил, как они оказались у отцовского домашнего кабинета. Он едва поднял руку, чтобы постучать, как раздалось твердое: — Входите. Как будто вызвали на прием. Всё с той же легкой улыбкой Микаса повернула ручку и толкнула темную деревянную дверь. Отец совершенно не изменился, всё в тех же круглых очках, светлой рубашке и любимом домашнем жилете, который для иных сошел бы и за выходной. Он привстал в кресле от удивления, опять сел и вскочил наконец, в два шага обогнул стол, раскинул в стороны руки и в изумлении воскликнул: — Микаса?! Та просияла, как натертая медная монета. — Неужели Вы помните меня, доктор? — в темных глазах блеснули прозрачные слезы, она смахнула их рукой. Ужин вышел оживленным. Гнетущего молчания и монотонных бесед о погоде, которых так боялся Эрен, не было и в помине. Отец с Микасой наперебой вспоминали времена, когда она была ещё совсем маленькой, а он вел прием в педиатрическом отделении городской больницы. — Ты была самая серьезная кроха из всех, что ко мне приводили. — Правда? — А помнишь, ты подарила мне вышивку — цветок на голубом платке? — Я помню! Мама учила меня вышивать, я тогда все пальцы исколола! — А как ты не любила прививки! Кто убегал от меня со спущенными штанами? Микаса краснела, как ломтик помидора в её тарелке: — Доктор, ну что Вы в самом деле… Только после десерта, когда уже убрали со стола, и остались лишь чашки недопитого чая и остатки персикового пирога, доктор Йегер сказал без смеха: — Я рад, что у тебя всё хорошо. Когда я узнал о твоих родителях, прошло уже много времени, да и не представляю, если откровенно, чем мог бы помочь, но если сейчас тебе что-нибудь требуется, пожалуйста, говори без стеснения. Микаса уверенно покачала головой, посмотрела на Эрена, тот сидел такой же прямой и напряженный, как в начале ужина, но глаза уже не светились диким огнем, стали спокойнее. — Спасибо Вам, доктор, но мне ничего не требуется. У меня есть дом и хорошая работа, всего хватает. Разве что… Она замялась, уставилась в чашку, фарфоровую, с серебристым узором. Давно Микаса не видела таких чашек, в ресторане были классические белые, дома — какая-то керамическая безвкусица, которую она купила на распродаже, чтобы не жалко было, если разобьется, а красивые мамины хранила в серванте, жалела. И скатерть не стелила себе тоже, хотя мама не ленилась стелить и стирать часто, и уж конечно давно никто так не брал её за плечо, как Карла, спрашивая не положить ли добавки, и не интересовался так живо, как доктор, её настоящим, и не боялся затрагивать прошлое. В ресторане её любили, это правда, но ресторан — это всё же работа, а вот дом — это дом. Доктор Йегер взглянул на жену, та ответила ему молча прикрыв глаза, и она же сказала, потому что у неё такие вещи лучше выходило говорить: — Приходи к нам просто так, в гости, не стесняйся. Мы всегда тебе будем рады. Доктор, вторя ей, ободренный поддержкой закивал. — Обязательно приходи, — а после протянул руку и потрепал ошалевшего от неожиданности Эрена по макушке. — И приводи с собой этого раздолбая, твоё влияние ему не повредит. Все рассмеялись, и только залившийся краской Эрен смотрел в стол, не решаясь поднять глаза. Впервые за полгода на него снизошло спокойствие, и он, со всей силой своего максимализма, готов был приписать это чуду праздника Рождества.