Пару слов о возмездии

А в это время во второй комнате Больничного Крыла открыл глаза мальчик. Нет, мальчиком назвать это существо, словно нарисованное подростком-фантазёром, было сложно. Худое обнажённое тело – вполне человеческое, блестевшее жирным блеском заживляющей мази – покрывала мелкая узорчатая чешуя. На горле, на животе и в паху она мельчала и становилась почти невидимой, лишь изредка поблёскивая на солнце. Но, если не смотреть на лицо, можно было сказать, что у мальчика просто генетическое заболевание. Ведь бывают же волосатые дети? Или дети с лишними пальцами? Вот только лицо искореняло эту версию напрочь. Чешуя на лбу и щеках была крупнее, на безволосом черепе дыбился костяной гребень, а лоб венчали три слегка изогнутых рога. Глаза существа можно было назвать красивыми, если бы не странного цвета радужка: казалось, что по золотому небу плывут алые облака. И всё-таки при всей экзотичности внешнего вида было в нем что-то неуловимо человеческое. Будто бы шаловливый ребёнок удачно загримировался к Хэллоуину. Мальчик провёл кончиками пальцев по щекам, груди, а потом, с трудом развернувшись на узкой койке, уткнулся в подушку и заплакал. На худенькой спине, вздрагивающей от рыданий, явственно проступал шишковатый позвоночник, заканчивающийся небольшим хвостиком с острым концом над самыми ягодицами. Сквозь рыдания можно было разобрать лишь одно слово: «Ненавижу!». От мягкого прикосновения к плечу он отпрянул, не удержался и рухнул на пол с больничной койки. Удар об пол оглушил его, но мальчик по какому-то наитию определил ближайший угол, и задом пополз к нему, стараясь не спускать опухших от слёз глаз с посетителя. – Мистер Поттер… Гарри… – Поппи Помфри, которую названный Гарри не видел чуть больше двух месяцев, казалось, постарела на несколько десятков лет, но ласковый взгляд и доброжелательная улыбка остались прежними. Раньше ему очень хотелось, чтобы такая улыбка была у внезапно обретённой бабушки или тётки, но не Петуньи, а какой-то другой. Сейчас же он мало верил в улыбки и доброту человеческих душ. – Поднимись с пола – простудишься. Гарри неопределённо мотнул головой, но поза его тела выглядела так, словно он старался пройти сквозь стену, и навевала мысли о том, что выманить его из угла окажется задачкой не из лёгких. – Ты разве не помнишь меня? – Помфри говорила успокаивающим тоном, приближалась мелкими, почти незаметными шажками и пыталась ничем не выдать своего душевного состояния. – Я – мадам Помфри. Помнишь, как ты лежал тут после своего первого курса? Рядом с твоей кроватью стояла тумбочка, заваленная шоколадными лягушками, которые приносили твои друзья… Ей хотелось обнять испуганного мальчишку, чтобы передать ему хоть малую толику своего тепла и поддержки, но Поппи понимала, что после такого жизненного поворота, как Пожирательский плен, Гарри вряд ли захочет, чтобы к нему кто-то прикасался. – У такого чудовища, как я, нет друзей… – вдруг услышала она сдавленный шепот. – Неправда, мистер Поттер! Мисс Грейнджер и мистер Уизли поймали меня по дороге сюда и спрашивали, можно ли к вам. – Я не хочу, чтобы они меня видели таким… – Гарри сидел на полу, обняв острые коленки. Мадам Помфри с удивлением наблюдала, как, повинуясь настроению Поттера, его узорчатая чешуя побледнела, подстраиваясь под цвет стен, будто Гарри вместе с экзотической внешностью приобрёл в довесок и способности хамелеона. – Поэтому я им отказала. Сказала, что пока вы находитесь на карантине, потому что у вас признаки магического вируса сложной этиологии… Губы Гарри тронула еле заметная улыбка. – Рон не поймёт такой сложной формулировки… – Я думаю, что мисс Грейнджер сможет объяснить ему сложные термины. Поднимайтесь с холодного пола – сомневаюсь, что чирьи на ягодицах ускорят ваше выздоровление… Гарри побледнел. Его телу, изменённому с помощью страшных ритуалов, вероятно, была доступна обширная палитра окраски, потому что светло-бежевая стена за спиной мальчика вдруг стала выглядеть неправдоподобно тёмной. – Мою внешность можно исправить? – Поппи с состраданием смотрела на Гарри, который медленно поднимался, одной рукой придерживаясь за стену, а вторую протягивая ей, и молчала. – Скажите мне, прошу вас. Ну что же вы молчите?! Пожалуйста! От надрывного вопля в окне задрожали стёкла, и по ним начали расползаться ярко-алые, как свежая кровь, пятна. А Гарри, исчерпав и так небольшие силы, в беспамятстве сполз обратно на пол. Поппи выхватила палочку, отлевитировала Поттера на кровать, а дальше… Мадам Помфри знала сто двадцать восемь обращающих заклинаний и ещё около полусотни их разновидностей, но ни одно из них не смогло убрать красных разводов с оконных стёкол. Сражение с чужой магией закончилось не то чтобы победой – от очередных отменяющих чар стёкла взорвались и осыпались рубиновым песком. Помфри похолодела. Нет, к оконным стёклам она не испытывала ни чувства симпатии, ни какой-то особой любви – есть, защищают от холода и ветра, и хватит. Но в соседней комнатёнке на таких же кроватях лежали люди… нет, существа ещё более странные и нелепые, чем заворочавшийся от порыва холодного ветра Гарри, отчего Помфри поторопилась воссоздать стёкла из немногочисленных осколков. Старая версия о проклятом артефакте, активировавшемся на поле боя в момент его применения, рассыпалась рубиновым песком, который неумолимый ветер сдувал с больничного подоконника. Мадам Помфри оттёрла повлажневшие руки фартуком и двинулась проведывать остальных особых пациентов, к которым по распоряжению директора, никого не допускали. Даже эльфам было приказано обходить эти комнаты стороной. Казалось, что Поппи уже должна быть морально закалена за десятилетия работы в школе чародейства и волшебства – здесь хватало и ошибок, и жестоких розыгрышей, и для устранения их результатов почти всегда требовалась помощь целительницы. Но даже ей, обладающей солидным опытом и несомненно железными нервами, входить во вторую комнату было боязно. Ибо некогда люди, а теперь – диковинные существа, имели очевидное сходство с иллюстрациями к книгам по Темной Магии. Самого страшного и самого ужасного ее раздела. Неудивительно, что их преображение не вызывало у них самих ничего, кроме безграничного ужаса. Мадам Помфри прошлась по палате, заглядывая за каждую ширму. Большинство из существ ещё спало, только Наземникус Флетчер, с ног до головы утыканный руками, поскуливал и словно пытался сбежать от постигшей его участи. И лишь за одной ширмой горел свет. Комнатка, из которой устроили палату для столь необычайных существ, едва ли превышала размерами вторую, где разместили Гарри Поттера, но создавала впечатление бесконечного лабиринта. Ничего необычного в самой палате не было: светлые стены, скучные, но не раздражающие своим цветом, одно окно, выходящее в школьный двор. Конечно, можно было разместить пациентов более-менее равномерно по двум комнатам, но мадам Помфри ни за какие коврижки не подселила бы никого из этих существ к Гарри, пережившему сильную психологическую травму. Поэтому два Пожирателя Смерти – Люциус Малфой и Уолден МакНейр делили тесную палату со своими идеологическими противниками – двумя членами Ордена Феникса: Северусом Снейпом и Наземникусом Флетчером, который вообще непонятно как попал в этот переплёт. Каждая шишуга Британии знала – трусливей «Вонючки» Флетчера человека нет. И так небольшое пространство комнаты, заставленное кроватями, стало ещё меньше от обилия простых белых ширм, которыми обычно Помфри скрывала пациентов с деликатными проблемами. Нетрудно было понять, почему: уж если у искалеченных магией людей вызывал неконтролируемый ужас собственный облик, то вид соседа был способен довести до смерти от страха. Именно это нагромождение преград и создавало из обычной больничной палаты причудливый лабиринт, каждый тупик которого таил в себе неприятные сюрпризы для человека со слабыми нервами. Невзирая на то, что день был ещё в полном разгаре, из-за обилия ширм в комнате царил полумрак. Поппи заглянула к последнему пациенту. Смерть знакомого человека всегда вызывает ступор и шок, но то, что случилось с Северусом, заставляло женщину покрываться ледяным потом, а её руки – мелко трястись. Тело Снейпа, облачённое, как обычно, в чёрные одежды, лежало на койке навзничь, тонкая в кости рука привычно держала газету, как если бы он просто читал прессу. Газетные страницы скрывали от взора Поппи полностью шею и голову пациента, но она-то знала, что голова Северуса покоилась на левитирующей подставке и соединялась с вполне живым телом всеми системами, которые заложены в человека природой. – Как ты, Северус? – Поппи едва сдержала горестный всхлип, когда газета опустилась, и вся страшная правда стала видна воочию. Снейп равнодушно пожал плечами. А голова показала глазами на соседнюю комнату, откуда Помфри и появилась, а потом брови вопросительно поползли вверх. Поппи присела на край постели. – Плохо, Северус, очень плохо. Я просила Альбуса быть милосерднее и дать ему умереть, но он против. Снейповская рука так резко вцепилась в предплечье Помфри, что она от неожиданности вскрикнула. – Не смей! – вдруг просипел Снейп. – Я не для того… Натужный кашель чуть не свалил отделённую от тела голову с подставки. Поппи подхватила её, придерживая под нижней челюстью. Снейп кашлянул в последний раз и хрипло прошептал: – Не смей – прокляну! – Помфри кивнула, неотрывно глядя в глаза живой головы, как загипнотизированный кролик на удава. – Это Гарри? – она прошептала так, словно сама потеряла голос из-за болезни. – Скажи мне, Северус. Однако Снейп вдруг улыбнулся, нежно, как никогда ей не улыбался, а его тело снова пожало плечами. Но Поппи была уверена, что Северус знает наверняка, кто и в чём виновен, но не скажет – если он уверен, что ей этого знать не положено, то примени она даже самые изощрённые пытки, он не ответит. Поэтому она поправила прядь волос, которая щекотала знаменитый крючковатый Снейповский нос, почти случайно погладила Северуса по щеке, положила его палочку на тумбочку и ушла к себе пить успокоительное и бодрящее. Её интуиция говорила, что ночь будет тяжёлой. Спокойствие Северуса Снейпа объяснялось просто: чувство вины глодало его сильнее, чем ужас при взгляде на себя в зеркало. Он и раньше никогда не был красавцем, ни в раннем детстве, когда пухлость щёк и широко распахнутые глаза скрывают ещё неясные черты лица, ни в отрочестве, которое по-своему пленяет свежестью и молодостью, а уж война и постоянные стрессы лишили его и оставшихся крох какой-либо привлекательности. И всё-таки с наступлением ночи он собирался попросить у Поппи снотворного зелья, чтобы хоть так не видеть кошмаров. Кошмаров, где перемешивались боль Гарри – самого негодного мальчишки – и ужас от понимания, что, кроме красоты, ты ещё и недостоин быть человеком. По привычке Северус нашарил палочку на тумбочке и сунул её под одеяло так, чтобы легко найти в нужный момент. Однако периодическая пресса усыпляла почище любого зелья. Понемногу глаза, утомлённые расплывающимися буквами и почти бессонными ночами, сомкнулись. И серый газетный лист тихо спланировал на пол. Мозг, уставший от ночных бдений, словно отключился. Облака. Ветер, раздувающий парусники на занавесях. Тепло солнечного луча на щеке. И тихое мышиное шуршание. Северус приоткрыл глаза, стараясь ничем не выдать сбившегося дыхания, а в это время его рука крепко сжала рукоять палочки. Но никто не нападал. Может, решил, что убивать его во сне – немного чести, а может, просто не хотел пачкать руки. Но в комнате определённо был кто-то посторонний – за своё недолгое время пребывание в этой палате Снейп уже успел досконально вслушаться в звуки, которые издавали его соседи: Люциус стонал, будто ему больно или наоборот – сладко, «Вонючка» Флетчер поскуливал от ужаса и иногда чем-то скрёб, как грызун за панелями, а МакНейр мычал и дёргался так, что каркас кровати глухо бился о стенку. Но, в общем, они тихо лежали, усыплённые и почти мёртвые. Снейп заметил тонкую тень, почти полностью скрытую мраком палаты. И только полоска света от ночника, в которой неосторожно оказался ночной гость, раскрыла его инкогнито. Сердце Северуса трепыхалось пойманной птицей. Казалось бы, лишь мимолётный отблеск света на чешуе, а предательский орган уже готов петь от счастья. Когда стихли почти бесшумные шаги, Северус усмехнулся, нажал кнопку вызова Помфри, выпил предложенное зелье Сна-Без-Сновидений и наконец-то спокойно уснул.