Пару слов о возмездии

Если раньше Северус воспринимал будущее со свойственным ему скепсисом, но надеялся добрести до света в конце тоннеля, то теперь ему казалось, что всё медленно и верно катится под откос. Бледный, едва держащийся на ногах Уизли, торжествующий Поттер, который оценил появление Рона в подвале как прямое указание мироздания, – это уже не вписывалось в рамки светлого будущего. Северус на память не жаловался и хорошо помнил разговор об Уизли и его поведении, похожем на интерес не просто дружеский, но до конца не верил, что Гарри – его милый и стеснительный мальчик Гарри – цинично и развязно будет лапать своего друга у всех на глазах. А потом, снисходительно погладив Северуса по щеке, пробормотав приличествующие законченному цинику слова и не скрывая предвкушения, поведёт ошалевшего от страха и возбуждения Рона наверх. Боль от ревности затмевала все ранее испытанные муки. Круциатус и страдания, причиняемые им, не шли ни в какое сравнение с душевными ранами. Разве мог Северус так ошибиться, чтобы перепутать почтение к наставнику с интересом совсем другого толка? Нет же, нет – Северус повторил про себя не по одному кругу это «нет», будто защищаясь им, как щитом, от болезненных картин перед глазами, – он был уверен, что мальчик если и не любит, то испытывает к нему вожделение. Но с фактом было сложно поспорить: в тот момент, когда Снейп не находил себе места от душевных переживаний, Гарри занимался сексом с Уизли. И не думал ни о нём, ни о том, как друг будет принимать правду и жить с ней дальше. Северус горько рассмеялся и закашлялся – его горло за дни добровольного молчания отвыкло от смеха. Наземникус Флетчер в своей клетке вздрогнул от непривычных звуков, а потом, широко улыбнувшись, залепетал и снова вернулся к своим игрушкам. В его бормотании слышались нотки весёлой детской песенки. Малфой, бревном лежащий на топчане, поднял голову, понимающе кивнул и вдруг заплакал, закрывая лицо грязными ладонями и ещё больше сжимаясь в жалкий комок. Белла, увернувшись от гигантского члена, загнанно дышала, но, считая, что подвал и её наказание – это вина Снейпа (не влез бы он куда не следует, тихо бы умер, и было бы всё, как и задумывалось), прошипела: – Мальчишка, а понял, что от тебя никакого проку! – Однако зависший орган двинулся в её сторону, и Беллатриса, проявляя чудеса изворотливости, опять принялась избегать навязчивого внимания зачарованного фаллоса. Не без мрачного торжества Северус наблюдал, как игрушка настигает Беллу, как та непроизвольно охает, когда её лоно таранят, не заботясь о её удовольствии, и с каким трудом бывшая соратница поднимается на ноги, чтобы продолжить свой бесконечный и бессмысленный марафон. Именно определение «бессмысленный» и крутилось в голове Снейпа. «И правда, а какой он, смысл моего существования? Я был необходим, пока Гарри нуждался в крови, в поддержке, в присмотре… А теперь что? Этот подвал, где я ещё провишу чучелом лет десять или больше (но не хотелось бы), и станет моей могилой, а эти искалеченные и полубезумные сокамерники – моей последней семьёй. Надо ли мне это?» Белла в качестве сестры не вызывала энтузиазма: Снейп с большей симпатией относился к МакНейру, но и его считать семьёй было чересчур. Северус улыбнулся своим мыслям и наивности Гарри, который считал, вероятно, что стоит отобрать палочку, и ему никуда не деться. Пожиратель, даже если он не шпион, всегда имеет несколько способов умереть: у кого-то в щеке вживлена капсула с ядом, у кого-то на шее болтался зачарованный на невидимость артефакт. Северус смолоду отличался запасливостью, поэтому у него было и то, и другое: вот уже пятнадцать лет как в коренном зубе притаился шарик с ядом – быстрым, эффективным и безболезненным, а в запястье левой руки, под венами, была спрятана простая хрустальная палочка, которую можно сломать, просто ударив рукой по чему-то твёрдому и прошептав кодовое слово (имя «Джеймс Поттер»), – и Снейп тихо умрёт от необратимого проклятия, даже не заметив, что проклят. Северус закрыл глаза: пора было уходить – и если не ногами, то из жизни. Мысленно он обращался к тем людям, которых знал и перед которыми, как он считал, провинился. Список был огромный: он никогда не обладал лёгким и дружелюбным характером, а его честолюбие спровоцировало многие поступки, которые сейчас бы он не совершил; но никто никуда и не спешил. Умереть можно было в любой момент, а вот исповедаться перед самим собой, облегчить совесть – нет. И пусть подвал своей схожестью с судебным залом как нельзя лучше располагал к самокопанию, видеть стены своего узилища он не мог. Да и представлять сокамерников в роли судей – это подтвердить, что Босх рисовал свои картины с натуры и никак иначе. Под сомкнутыми веками он видел то родную мать – Северус не смог себе простить, что даже не попытался вернуть её в магический мир, где ей наверняка бы помогли пережить обычный маггловский грипп; то Лили, перед которой он провинился ещё больше; то Эвелину Торнтон, которая благодаря его подлому поступку (подмене одного ингредиента на экзамене) не смогла исполнить свою мечту – стать зельеваром. Да, совесть не мучила бы Снейпа так сильно по отношению к этой девочке, если бы он заработал свою победу над соперницей честно. Что уж сожалеть о прошлом, если своим поступком он заставил её с семьёй перебраться во Францию, где, как он надеялся, война их не затронула, и он невольно спас жизни целой семье. Но совесть, как неумолимый судья, всё равно требовала попросить прощения пусть и у воспоминания. Люди, чьи лица Северус помнил до последней черточки, сменялись теми, кто оставил в его памяти лишь смутные образы, но каждому он говорил: «Прости, я…». На душе становилось всё легче и легче, будто вместо мук совести он сбрасывал в бездонную пропасть камни, которые не замечал всю свою жизнь, но носил с собой под сердцем. Последним в череде людей, перед кем стоило повиниться, был отец, Тобиас Снейп. Его Северус оставил напоследок, пропустив вперёд даже Мародёров. С отцом получилось сложнее всего: Северус не был виноват, что родился не таким сыном, какого хотел Тобиас, но и из-за своего природного упрямства, и под влиянием атмосферы, царящей сначала дома, а потом и в Слизерине, всеми силами старался сделать пропасть между ними непреодолимой. Да, это было ребячество, незрелость, придурь, однако если бы последствия не оказались такими катастрофичными – смерть вряд ли можно посчитать благом, – Северус не считал бы себя виновным. Тобиас, каким он запомнился сыну, казался более старшей его копией – только сейчас Северус внезапно осознал, насколько они на самом деле были похожи. Внешность, характеры, поступки – всё кричало об их близком родстве. Отец в последнем сыновьем монологе в кои веки не скрывал своих чувств: он кивал головой на каждый пункт, в чём младший Снейп обвинял сам себя, и хмурил брови, но молчал. За это Северус был благодарен своей совести: отец умел так составить фразу, что вроде бы и не сказал ничего такого, а болит ещё долго. Но исповедь закончилась, Тобиас приподнял уголки губ в намёке на улыбку и исчез в тумане памяти, а Северус, наконец почувствовавший, что свободен, открыл глаза и опешил: у его клетки, прижимаясь лицом к прутьям, сидел Гарри. Мальчик, а не существо. От него несло кровью и сексом, а ещё обречённостью и невыносимым одиночеством. – Прости меня, прости, – как мантру повторял он, и Северус подумал, что не услышал его слов потому, что сам то же самое говорил своим должникам. – Я всё разрушаю, к чему ни прикоснусь. Может, и правда – всё, для чего я родился, это сеять хаос и убивать?.. Он зарыдал так горько, что в груди Снейпа заныло. Гарри протянул сквозь решётку руки, ухватил ладонь Северуса и прижал её к своей мокрой щеке – насколько это было возможно. – Я обвинял тебя в ужасающих вещах, но и я ничем не лучше. Легко судить, пока ты плывёшь по течению и принимаешь решения не сам – за тебя решает кто угодно: профессора, провидцы, пророчества, судьба. А когда приходится выбирать самостоятельно, вдруг – «пф!», и от тебя с твоей уверенностью остаются одни только ошибки. Как я смел взять на себя роль Бога? Зачем? Я же не хотел всего этого на самом деле… Лучше бы я умер. Ещё тогда – вместе с родителями. И Рон… Ты снова оказался прав: ему нужно крепкое плечо, помощь. Он не способен заботиться о себе. Но ведь и я такой же! Я хотел, чтобы ты ревновал, чтобы ты увидел и пожалел обо мне, а сам предал сначала тебя, а потом и дружбу с Роном. Прости меня… Он говорил мне, что я никчёмен… уродец с огромной силой и куриными мозгами… и он прав! Я хочу умереть. – Мне не за что… тебя прощать… – прошептал Северус. Ему тяжело давались даже самые простые фразы. – Есть за что. Я предал тебя! – Гарри склонил голову и всхлипнул. – Что я хотел показать? Что я не ребёнок? Да, я не ребёнок, я – никому не нужный уродец. Прихоть магии! – Ты нужен мне, – просипел Снейп и понял, насколько он ошибался: последним, перед кем он так и не открыл своего сердца и кому не сказал всей правды, был Гарри Поттер. Правды, которую не стоило прятать – в ней не было ничего постыдного. – Я люблю тебя. – Что? – в бездонных озёрах глаз Гарри можно было утопиться. Вот так взглянуть в них – и сделать неверный шаг навстречу гибели. – Я люблю тебя! – повторил Северус, даже не пытаясь вспомнить, сколько лет назад его губы произносили эти незамысловатые слова. – Мне не важно ничто… кроме тебя... И твоё предательство… о котором ты твердишь… мне тоже… не важно. – Но как же… – Гарри медленно поднялся с пола и привычно коснулся лица Снейпа. Раньше Северуса нервировал этот жест – притворный, снисходительный, лживый, но то было раньше. Пальцы Гарри легко притронулись к кончику угольно-чёрной брови, скользнули к уголку глаза и ниже по щеке к приоткрытым губам. – И я люблю тебя, Северус… – Зелень глаз расступалась, обнажая невероятно яркое золото. Улыбка Гарри сияла ещё ярче. – Ты даже не представляешь, как сильно… Вокруг внезапно всё завертелось, словно от радости у Северуса закружилась голова, и он оказался на грани обморока. Но нет, лицо Гарри перед ним оставалось таким же счастливым и чётким – как же, он был центром его Вселенной, а вот окружающий мир вертелся угрём на сковороде. Вращение закончилось так же резко, будто крутящуюся карусель остановили замораживающим заклинанием. В горле жгло. Северус схватился за шею: она была на месте и такой, какой её создала мать-природа – никаких стеклянных полочек, трубок и кошмарных срезов. Мечтая наконец вдохнуть полной грудью, Северус с силой дёрнул на себя прутья клетки – казалось, его темница только этого и ждала: прутья посыпались на пол, но исчезли ещё в полёте. Гарри отступил назад, пропуская Снейпа и как бы говоря, что он свободен независимо от того, предпочтёт он уйти или остаться. Северус сократил расстояние между ними одним широким шагом и прижал мальчика к себе. Поттер пискнул в целую теперь шею Снейпа и затих, боясь поверить в происходящее. Северус не раздумывал, чтобы не колыхать дурацкие принципы и сомнения: он поддел дрожащими пальцами подбородок Гарри и, вдохнув, как перед прыжком в омут, припал к его губам. У поцелуя был вкус слёз и сладкого вина. И это не удивляло: по щекам Гарри сплошным потоком струились слёзы – Северус предпочитал думать, что это от счастья. И никак не мог перестать пробовать это счастье, облизывая и покусывая сочные поттеровские губы. – Фьють! – засвистели над ухом. – Гарри, малыш, смотрю, зрители тебя по-прежнему возбуждают. Поттер дёрнулся, Северус выпустил его из объятий и только тогда почувствовал, как затянулась петля Обета на его шее. Игнорируя радостный визг Флетчера и непристойности, изрыгаемые запыхавшейся Беллатрисой, он сказал, хотя голос его звучал хрипло – ничего общего с тем чарующим баритоном, который околдовывал на уроках: – Я не стану спрашивать, хочешь ли ты уехать, не дам выбирать, куда направиться. Но я всё же предоставлю тебе выбор: ты едешь со мной? Гарри кивнул и по-детски прижался к его плечу. – Тогда, будь добр, верни мне палочку. Северус не боялся заблудиться в неизвестном ему доме: будто корабль, идущий к горящему маяку, он поднимался наверх, чтобы раз и навсегда закончить историю дружбы Рональда Уизли, который сидел под крылом мамочки, но тем не менее посмел судить своего друга, и Гарри Поттера, коему суждено было исчезнуть из Англии – и вполне возможно, что навсегда. На первом этаже было тихо и сумрачно: свечи горели, но их света не хватало, чтобы рассмотреть окружающую обстановку. Вначале Северус решил, что видит чей-то портрет, написанный более светлыми красками и оттого более яркий. Однако неизвестный пошевелился, вероятно, колеблясь, стоит ли подходить ближе, но решившись, всё же сделал несколько шагов к приглядывающемуся Снейпу. – Неужели дурной мальчишка решился исправить последствия своих поступков? – неизвестный фыркнул от смеха. Гарри не говорил, что в доме есть кто-то ещё. А знал ли он сам об этом госте? Северус был не уверен. Не подпуская гостя близко, Снейп выпустил несколько атакующих заклинаний, но, несмотря на то, что мужчина не просвечивался, как обычные призраки, магия пронзила его, но не нанесла никакого вреда. Зато с громким треском за спиной неизвестного разлетелась оконная рама. – В доме был один дурак, а теперь их двое. Ты же убивать идёшь? А на мне тренируешься? Что молчишь? Думаешь, я – любовничек твоего мальчишки? Аха-ха, твоя ревность вот-вот польётся сквозь дыры в твоём горле! Аха-ха! Северус, похолодев, схватился за шею, но не ощутил никаких повреждений. Неизвестный – бледное, почти белое лицо и чёрные глаза, похожие на выжженные раны – расхохотался ещё громче. Комнатная темнота свивалась вокруг него в непроницаемые клубы и медленно расползалась во все стороны. Снейп криво усмехнулся своей догадке. – Риддикулус! – Вместо глумливого незнакомца на ковре ютилась игрушка – щелкунчик для колки орехов. Злой волшебник в чёрной мантии и с сардонически заломленными бровями. А потом и его не стало. Всё последующее Северус хоть и старался запомнить, но позже так и не смог представить подробности: Обливиэйт Уизли, какие-то коридоры, которыми Гарри, не отлипая от Снейпа ни на шаг, вёл Рона к их ночной стоянке, Запретный лес, буераки, звенящие сбруей кони… Сон. Сладкий и фантастический сон. И только солнце в глаза и громкие вопли под окном привели его в чувство. Северус с трудом сообразил, что они забрались куда-то на край Земли – уж слишком чужеродными казались звуки за распахнутым окном. Рядом спал Гарри. Оплётший Северуса всеми конечностями, как лоза опору, он мирно дышал ему в шею и иногда вздрагивал всем телом. Снейп сонно приподнял голову – так и оказалось: ни на нём, ни на мальчике не было и нитки. Откинув голову на подушку, успокаивающе погладил заворочавшегося Гарри по спине и, улыбнувшись, снова закрыл глаза.