Пару слов о возмездии

Сингапур радовал в первую очередь тем, что ничем не напоминал Англию. Многоцветье красок, сладкие фрукты, аромат специй в воздухе, раскосые глаза у простых прохожих и их жёлтая, обласканная солнцем до оливкового оттенка кожа, незнакомый язык, похожий на выкрики экзотических птиц, божки в храмах под странно изогнутыми крышами – этот город настолько разнился с покинутой родиной, что и Гарри, и Северус воспринимали его как другой мир. Гарри называл всех божков «Дадли» и, не стараясь запомнить их мудрёные имена, приходил смотреть, как курятся у их ног благовония и лежат стройные пирамиды подношений. Фрукты он ел все, кроме дуриана, к которому приобрёл стойкую неприязнь, и морщил нос, даже просто завидев его колючие плоды. Северусу нравилось в Сингапуре раннее утро, когда на улицах можно было встретить в основном местных, а не наглых, постоянно цепляющихся туристов. Он неспешно шёл к маленькому рынку, торговался на английском, но его сносно понимали, выбирал свежую рыбу, к которой они с Гарри оба пристрастились, и спешил до его пробуждения приготовить что-то из колоритной местной кухни. Потом кормил тёплого, сонного, пахнущего морской солью и сладкой маракуйей Поттера завтраком и снова заползал в постель, чтобы разделить их мир только на двоих. После первого, но отнюдь не единственного занятия сексом, когда Гарри уверился полностью, что любим, и никаким жизненным перипетиям этого не изменить, он перестал кутаться в покрывала и простыни во время процесса и позволял Северусу делать с собой что угодно. Теперь секс перестал быть постыдным и унизительным, каковым Гарри считал его раньше. Нет, Северус тоже не видел ничего плохого в сексе, но такая откровенность и податливость ему претила. Осуждать он, конечно, не осуждал, но держал себя в строгих рамках и совершенно искренне не понимал, что иные находят в связываниях, порках и ролевых играх «хозяин-раб». Он считал, что это унижает то светлое и чистое чувство, которое он выказывает по отношению к Гарри во время занятий любовью. Так что Снейп встречал с энтузиазмом предложения расшалившегося Поттера перенести место их интимных игр куда-нибудь ещё вне постели, но не соглашался тратить деньги на всякие дилдо и шлёпалки. Зачем, если он ими никогда не воспользуется? Гарри тратил деньги бездумно, по велению одного только порыва. Покупал яркие платки из чистого шёлка, потом стараясь их незаметно подложить Северусу, благовония, которые никто и никогда не курил в их комнатах – Снейп боялся лишиться своего прославленного обоняния, – и непременно тащил ужинать в какой-то ресторан, присмотренный им ещё накануне. Иногда Гарри шалил, приобретая совсем уж непотребные вещи вроде жареных кузнечиков. Северус подозревал, что Поттеру просто нравилось прощупывать пределы профессорского терпения. Уж слишком загадочным было его лицо, когда Снейп достал первого замученного кузнечика двумя пальцами, брезгливо обсмотрел его со всех сторон и как бы невзначай уронил в море, где на лакомство тут же напали пёстрые рыбки, вероятно, привычные к нему. И лишь на одну провокацию Северус исправно поддавался: когда Поттер, оглядываясь через плечо, позволял своей одежде сползти на пол, демонстрируя полное отсутствие нижнего белья, и, переступив через кучку на полу, шёл в сторону спальни. В такие моменты он позволял иллюзии рассеяться, чтобы Северус мог сполна насладиться зрелищем возбуждённо движущегося хвоста между гладких, как алебастр, ягодиц. Откуда Гарри узнал, что профессор покорён этой частью его тела, оставалось загадкой – они никогда не разговаривали на подобные темы, – но Северус всегда покорно следовал за любовником в спальню, чтобы первым делом положить на незагорелые бёдра свои ладони и поцеловать маленький бугорок за ушком, а уж потом позволить себе всё остальное – к радости их обоих. Гарри в Сингапуре больше любил вечер. Он тянул Снейпа наружу, вон из комнат, словно не хотел, чтобы тот снова занимался своими зельями и пропадал в лаборатории. В лаборатории Северус всё равно пропадал: готовил снадобья на продажу, чтобы быть независимым в материальном плане, чем немного злил Поттера. Они выходили в ещё душный после жаркого дня воздух, шли к набережной, сталкиваясь с туристами и ругаясь из-за этого на подслушанном местном диалекте рыбаков, и смотрели, как океан, ещё хранивший искры ускользающего дня, приобретает глубокую синеву кашмирского сапфира. Потом, утомлённые воплями и наглостью туристов, они шли в ресторан, где Гарри отвлекал внимание своей суетой, а Северус подливал в котелок, стоящий на углях, одному ему известный состав. Потом они, будто угомонившись, садились за этот столик, варили в котелке креветок и осьминогов, кормили друг друга с палочек сочными кусочками и смеялись, придумывая фантастические истории про посетителей ресторана. А ещё Гарри нравилось танцевать. Не учить сложные па, не корчить из себя хореографа, а просто двигаться под гулкие удары барабанов, изгибать запястья, покачивать по-прежнему худыми бёдрами и улыбаться ночному небу, усыпанному, словно драгоценностями, гроздьями ярких звёзд. И вроде бы всё было хорошо. И вроде бы прошлое постепенно отступало куда-то на самые задворки памяти, а новые воспоминания не требовалось прятать по флаконам – ничего постыдного и страшного в их жизни не осталось. Вот только Гарри разговаривал всё меньше, а в его поступках всё больше чувствовался душевный надрыв: как будто что-то не давало ему покоя. Однажды вечером, когда Северус стоял у зеркала, примеряя то один, то другой платок, выбирая, какой бы из них надеть, Гарри спросил (и вместо задора в его голосе сквозила вина, огромная, как местный страж – статуя рыбы-льва): – А ты не думал, как всё сложилось там? Северус отбросил оба платка в сторону – на самом деле ему не нравился ни один, но обижать дарителя не хотелось. – Думал, но я уважаю твоё решение наказать не только Пожирателей и Флетчера, но и Альбуса с мадам Помфри. Гарри вздрогнул, поднимая на Снейпа глаза с расширившимися зрачками. По тому, как он кусал губы, было ясно: он взволнован тем, что не подумал, чем закончится их побег для оставшихся. Северус и не собирался рассказывать ему о письмах Альбуса, которые он получал от полумёртвых от усталости сов примерно раз в неделю: слова, которые лились из-под пера директора Хогвартса, сильно бы уронили авторитет последнего, если бы Северус вздумал их опубликовать. В общем, радости в этих письмах было мало. – А тебе не кажется, что надо вернуться? – Гарри застыл, испуганно ожидая от Северуса гневливых слов, а не дождавшись, затараторил: – Ты не подумай ничего такого. Это всего на один день… – Иногда то, что сделано за одну минуту, приходится исправлять годами… Северус сел рядом и притянул поникшего Поттера к себе, чтобы привычно коснуться губами его виска. – Но почему? С тобой же всё в порядке… – И поэтому я в этом жарком климате ношу шейные платки? – Прости… Может, Обливиэйт? – Иногда память можно восстановить, откатить заклинание. – Хотел бы я посмотреть на того, кто сможет отменить моё колдовство. – Да, Гарри, и в этом загвоздка тоже. Не хотелось бы, чтобы им пытались восстановить память, а снесли голову. – А вот и не надо отменять… Пусть живут с провалами… – Не говори ерунды! Они не будут помнить, что забыли, но мозг, в работу которого вмешались такие, как ты, профаны, будет давать сигналы, что есть воспоминания, которые заблокированы. – Так что же делать? Неужели нет выхода? – Почему нет? Тебе нужно чётко понимать, что ты хочешь получить в конечном итоге, чтобы не было катастрофы. – Катастрофа уже случилась, – пристыженно пробормотал Гарри. – А ты поедешь со мной? – Отпускать тебя одного – чревато слишком большими проблемами. Гарри взвизгнул и повис у Снейпа на шее. А Северус думал, успеют ли они вернуться назад хотя бы к Рождеству…