Корабли на мель

Жесткая картонная пачка глухо шлепнула по крашеной столешнице старого стола, и следом за ней на покрытое мелкой сеткой тонких трещин дерево брякнулась пластиковая зажигалка. Сигареты в постоянном доступе имелись только у Ригана — и благо упаковка почти новая. Должно хватить на всех желающих. — Спасибо, — Ави слабо улыбнулась уголком рта, бегло скользнув по О'Ши внимательным взглядом. Знать о его существовании она знала, но в лицо еще ни разу не видела. — Итак, — все карты на столе, козыри вскрыты, использованы и пересчитаны, и можно наконец подвести итоги. — Условия задачи нам известны. Дальше что? — Рыжей малышке можно слушать то, о чем я говорю? — мягкая серебристая фольга едва слышно зашелестела — девушка аккуратно развернула плотную упаковку, пристально смотря на Ригана снизу вверх. Он коротко кивнул, и Ави продолжила: — Ничего. Я не знаю, как поступать дальше, — она зачем-то прикрыла огонек зажигалки почти незаметно подрагивавшей ладонью — скорее всего, по какой-то давнишней привычке. — Я знаю только то, как я определенно поступать не стану — не понесу серебряный поднос. И крайне сомнительно, что мое решение поменяется. Можете стрелять, господа. — Что за серебряный поднос? — осторожно спросила Ханна, до того тихо сидевшая на подоконнике. По какому-то странному наитию, благодаря глубинной интуиции, свойственной почти всем женщинам, она сумела понять, что именно в этой фразе заключена основная мысль, причина произошедшего — пусть она увидела лишь малую часть. То, что ирландцы оказались вынуждены ей показать. — Саломея, — Ави перевела на нее безучастный расфокусированный взгляд, — царевна из Нового Завета, однажды на празднике танцевала так прекрасно, что очарованный Ирод Антипа сказал ей, что выполнит любое ее желание, — девушка рассеянно наблюдала за небольшим облаком дыма, постепенно растворяющимся где-то под потолком. — Она попросила голову Иоанна Крестителя, которую позже принесли на драгоценном блюде. В текущем положении Ирод Антипа — это я. А Иоанн имеет две головы — наших с тобой ирландских друзей, — она тоскливо усмехнулась, стряхивая пепел в стоявшую неподалеку чашку. — Я отчего-то не могу говорить об этом прямо, как есть — эта несуразная метафора запала мне в голову. Под чьими-то тяжелыми шагами едва слышно скрипнул потертый темный паркет, и Ави сморгнула, враз приходя в себя и глядя на задумчиво расхаживающего по кухне О'Ши. Стеклянный блеск, свойственный пустым глазам старинных кукол, исчез, и ее взгляд снова приобрел осмысленность и живость. — С чего вдруг такая жертва? Он предложил выгодную сделку. В чем подвох? — Я, разумеется, порядочная скотина, — забытая в сжатых пальцах сигарета оставила мутный дымный шлейф в воздухе — девушка вяло шевельнула рукой в утвердительном жесте, — как и почти все офицеры моего направления — это особенность профессии. Моралистам в этой среде не выжить. Будь обстоятельства иными, я бы не задумываясь обменяла коллегу-копа на таких вредителей как вы, — угрюмый предупреждающий взгляд ирландца вызвал у нее только кривую циничную ухмылку, некрасиво растянувшую фиолетовые от побоев губы, — и не надо мне доказывать, что вы общественно полезным делом заняты. Объясняется мое нежелание очень просто и невозможно бредово — я элементарно спятила. Больна. Им, — она кивнула на упорно молчавшего Райли. Поврежденные связки, немилосердно добиваемые сигаретой, все же подвели, и Ави тяжело закашлялась. И, немного переведя дух, закончила: — Не могу допустить даже мысли, что он умрет, а уж о том, чтобы помочь кому-либо в этом, я и вовсе не говорю. Я просто не хочу так поступать, и все эти «надо-не надо» не имеют ни малейшего значения. Не смотря на то, что такие убеждения противоречат моим принципам и должностным инструкциям. На Райли девушка не смотрела — говорила так, будто его в этой небольшой, залитой теплым желтым светом кухне вовсе не было. Будто она говорила не с его лучшим другом о нем же, а с молчаливым сочувствующим психиатром, и с того места, где он сидел, ее простыня казалась белым больничным халатом, надетым на городскую сумасшедшую, свихнувшуюся от несчастной любви. «Ты мне нужен, как воздух». Именно это он слышал от нее всего несколько дней назад. Галлахера начало одолевать удивительное назойливое чувство, будто с того момента прошло уже несколько бесконечно долгих и бесконечно нервирующих лет, в течение которых они оба потихоньку сошли с ума. Главным фактором, незаметно для него самого превратившим его в колотящегося от волнения неврастеника, была Ави. Знал бы, что в конце концов так выйдет — постарался бы забыть пряный запах ее духов как можно скорее. Несмотря ни на что. Как же все быстро меняется, и иногда словно бы само по себе. И нынешние изменения вызывали смешанные чувства. С одной стороны, пара плюсов: он достиг первоначальной цели, и результат уже принес определенные плоды — у Райли будет еще пара дней, чтобы что-то сделать со сложившейся опасной ситуацией. И кто бы ни был в ней виноват, приходилось признавать — скорее всего, в ином случае они все были бы уже мертвы. Возможно, Ноа поступил не слишком разумно, позволив им снова увидеться. Возможно, куда вернее было бы просто убрать всех по-тихому, напоследок постаравшись силой вырвать у него или Ригана все логины и пароли к счетам. А с другой — случилось именно то, чего Райли не хотел и остерегался с самого начала, совершенно независимо от него. — Это косяк, за который меня не просто отстранят. Я легко могу вылететь с работы без шанса устроиться обратно даже на склад. — Хватит, — неприязненно поморщившись, изможденно выдохнул Галлахер. Запас его практически безграничного терпения постепенно истощался — она доводила его до тихого помешательства. — Просто перестань. От тебя это звучит слишком неправдоподобно. — Ты судишь необъективно, — почти по-кошачьи оскалилась Ави, ткнув в его сторону горящей сигаретой. — Поглощенный собственной яростью, ты даже не подумал об одном немаловажном моменте — если бы я действительно собиралась тебя сдать, то стала бы рассказывать об этом? Я, может, та еще идиотка, но не настолько недальновидная. Ты спросил о том, что я пообещала — и я честно тебе ответила. Ты просто не захотел услышать меня. — Ты оправдываешься. Пытаешься выкрутиться, переобуваясь на ходу. — Прекрати. Ты говоришь так, потому что все еще злишься на меня, пусть и молчишь об этом. Но после того, что ты сделал, пора бы уже и перестать — я ведь даже не сопротивлялась, если ты помнишь, — она затянулась еще раз, выдержав многозначительную паузу и будто предоставляя ему возможность воссоздать в памяти недавние подробности. — Хотя я могу извиниться, если захочешь. — Поменьше сарказма, милая, я не в настроении, — глубоко вздохнув, Райли с усилием надавил на уголки глаз, вынуждая себя оставаться относительно бодрым. — Могу тебя поздравить — ты одна из немногих, сумевших довести меня до белого каления за такой короткий срок. Это новый рекорд. — Классно. Поставь мою награду в коридоре — я заберу ее, когда буду уходить, — если это шутка, то весьма не смешная и неудачная, и Галлахер скривил лицо, дотягиваясь до пачки и доставая пару сигарет. Обычно во всевозможных разборках и при всякого рода напоминаниях о своем положении он оставался непоколебимо спокоен, каждый раз принимая решения трезвые и взвешенные. В большинстве случаев Райли не испытывал к источникам проблем — кем бы они ни были — ни ненависти, ни отвращения, ни даже неприязни — это ведь всего лишь работа. Никаких чувств — важный ключевой момент эффективной деятельности. А вот Ави последние несколько дней его злила — и это показатель совсем неутешительной, печальной и одновременно по нелепому смешной истины. Явный признак некстати проявившегося увлечения, ненужного, нелогичного и совсем нежелательного, прорвавшего привычное равнодушие — его собственную зону комфорта. Забравший одну сигарету Риган вдруг раздраженно фыркнул. — Ведете себя как старшеклассники во время первой ссоры. Отложите на потом свои дрязги, у нас тут проблемы. Вот это неоспоримый факт — и Галлахер вдруг вспомнил, как не так давно говорил другу нечто подобное в очень похожей ситуации. Тогда он был холодным и рассудительным голосом разума, а сегодня он сам в нем остро нуждался. Потому что эта женщина влекла почти на уровне инстинктов, и это вовсе не нормально. Райли ощущал себя крепко увязнувшим в плотном зыбучем песке, и это касалось текущего периода его жизни в принципе. Мозг явственно разделился на два полушария, воспаленных и монотонно гудящих от навалившихся с разных сторон совершенно непохожих трудностей. Более важным вопросом, безусловно, являлось сохранение в целости содержимого счетов и собственных тел. Но в данную конкретную минуту именно с этой задачей ирландец ничего поделать не мог, а значит, можно переключиться на нечто более близкое. У него были все шансы не дожить до конца недели, и налаживание своих отношений с Ави вроде как теряло всякий смысл. Равно как и расставание — слишком легкий исход после всего пережитого. Жутко хотелось просто хорошенько всыпать ей, матом высказать все, что скопилось внутри, а потом, возможно, помириться и жить дальше, сколько дней им там осталось. Правда, такое поведение уж точно являлось для него несвойственным, глупым, действительно детским. Опускаться до скандала явно не стоило. И плеваться ядом тоже не лучший вариант. — Очень мило, — произнесла пострадавшая, поправляя сползшую простыню. Синяки на руках бросались в глаза. Заживать все это будет еще долго. — Вдумайся еще раз, Райли, пожалуйста. Я лишь сказала, что почти готова выполнить предъявляемые требования, поскольку хотела, чтобы меня отпустили. А вовсе не то, что я непременно собираюсь это делать. Галлахер прикрыл глаза, опять проводя ладонью по лицу. В висках слабо пульсировало, и подушечками пальцев он отчетливо ощущал, как мелко подрагивают вены. Усилием воли, давшимся весьма нелегко, ему удалось восстановить обычное хладнокровие, и теперь он был готов ее слушать и, что более важно, слышать. И чем дольше она говорила, тем больше Райли убеждался, что в самом деле повел себя как дурак — потому что определенный резон, ускользнувший от его внимания, в ее словах все же имелся. Оставалось всего одно «но», не позволяющее отпустить ситуацию до конца. — Расскажи ты мне обо всем хотя бы вчера утром, вот этого, — он выразительно повел рукой, — можно было бы избежать. — Да, возможно, тут мой промах, — Ави вдавила сигарету в белую стенку небольшой чашки. — Я виновата в том, что не сказала тебе обо всем раньше. Хотя, и это наиболее вероятно, ты бы предоставил мне выпутываться самостоятельно, и мы все равно пришли бы к тому, что имеем. И уже не получится разубедить меня в этом. Тем более, утром я не была уверена, что могу так сильно тебе доверять. И да, с тех пор, казалось бы, ничего не произошло. Но тут как с монеткой орел-решка: подкинешь ее, и пока летит, уже понимаешь, чего больше хочется. — Идеальный шторм, — Райли наконец нарушил повисшую поразительную тишину, позволявшую расслышать любой, даже самый незаметный звук — и почти неслышное шуршание тлеющего табака, и дыхание замершей и внимательно слушавшей Ханны, про которую он успел позабыть, и даже едва уловимые скрипы в стенах и полу, присущие старым домам. — Такое стечение ряда неблагоприятных факторов, в результате чего их суммарный негативный эффект существенно возрастает, — ирландец отрешенно постучал пальцами по столешнице, цитируя когда-то услышанную и запомнившуюся формулировку. — Надо как-то выходить из положения. И свести потери к минимуму. Он снова ненадолго замолчал, прикидывая свои дальнейшие действия. Самым разумным сейчас казалось попробовать выспаться. Для начала. Предпринимать что-то в подобном взъерошенном состоянии просто-напросто опасно — можно совершить какую-нибудь ошибку, которая потом может стоить жизни. — Надо уезжать, — Галлахер нехотя встал, поправляя пиджак. — Незачем привлекать лишнее внимание и торчать тут всем сразу. Мадам в белом, одевайся.

***

Домой ехать нельзя. Оставаться — нельзя. Вызывать или ловить такси опасно — незачем светить адреса. Discovery за прошедшие пару часов вполне мог превратиться в очередной смертельный капкан. Метро уже закрыто, да и как туда сунешься с практически не способной к самостоятельному передвижению девушкой на руках? Как ни крути, любой из вариантов сопровождался немалым риском. Слегка поразмыслив, Райли выбрал машину — все же она давала больше свободы для совершения различных маневров, если они потребуются. Ожидая, пока его спутница, шипя и ругаясь, наденет не успевшие просохнуть вещи и внутренне опасаясь услышать новый взрыв, завел машину, на всякий случай отойдя подальше от окон. Впрочем, он тут же облегченно выдохнул — прохладную ночную тишину не разорвал ни один несвойственный звук, и брелок весело запиликал, сообщая о заведенном моторе. Ави категорически, хоть и безрезультатно, противилась тому, чтобы Галлахер переносил ее на руках. Райли же, насмешливо отметивший скорость ее ходьбы, сейчас мало отличающейся от черепашьей, прислушиваться к возмущенным протестам, разумеется, не стал, снова поднимая ее на руки. Конечно, проще было бы снова перекинуть ее через плечо, но это могло вызвать какую-нибудь непредсказуемую и неадекватную реакцию — уж в чем-чем, а в этом ирландец был совершенно уверен после последнего диалога. Он разумно предположил, что столь варварский способ транспортировки оказался бы больнее. Поэтому не стоило выпендриваться. Он позволил ей выйти самой только один раз — когда она попросила остановиться возле телефона-автомата. Кажется, девушка позвонила своему руководителю — Райли не слишком вслушивался в детали, стараясь замечать только основное. Она поясняла невидимому собеседнику, что пока находится в безопасности, что выдать свое местоположение не может, что ее напарник пропал и попал в плен, что ее шантажируют, коротко объяснила ситуацию с грузовиком и обрисовала случившееся с ней. А еще, что более важно, назвала необходимые имена. На том разговор и закончился. — Он меня выслушал, конечно, и даже посочувствовал, но общая позиция ничем не отличается от моей — толку ноль, — Ави раздраженно бросила трубку на базу, тонко звякнувшую от удара. — Как только я подумаю заявить об этом публично, не говоря уже о том, чтобы хотя бы заикнуться о чем-то — и от меня не останется даже мокрого места. — Неужели нельзя продать всю историю прессе? Или выложить в интернет, — хмыкнул Галлахер, устало опиравшийся на боковую стенку будки. — Журналисты ведь только спят и видят, как бы порыться в чужом грязном белье. Да и официальные лица больше всего боятся того, что все их гадкие тайны вылезут на всеобщее обозрение. — Доказательства где? — резко обернулась Ави. — Ноа все предусмотрел. Посредник не знал имен и не мог их назвать. Лично они никогда не встречались. Из последнего — сперма отсутствует как факт, латекс не оставляет следов, под ногтями у меня ничего не было — любое освидетельствование не дало бы ничего, что приняла полиция. Потому я и не пошла в больницу. С тем же успехом я могла бы трахнуть себя бутылкой и побиться о стены. Тут она права. Думать в этом направлении значило впустую потерять время и нервы — там глухой тупик. Зияющий темный провал в пустоту. Пришибленно замолчавшая Ави как-то неожиданно и моментально расклеилась. Видимо, варианты дальнейших действий все же закончились, и она разом растеряла остатки физических и душевных сил. Внезапно прижавшись лицом к плечу Райли, девушка тихо и жалко всхлипнула. Пришлось ее обнять, и Ави тут же обвила руками его шею, запросившись на руки, словно обиженная кошка. Она явно смертельно устала и теперь буквально расползалась по швам, обмякнув в руках ирландца куском растаявшего масла. Вечно изображать из себя несгибаемый титановый стержень невозможно. Галлахер снова усадил ее в машину.

***

Он проснулся от пронизывающего холода, коловшего кожу миллионами невидимых ледяных игл. Абсурдное и нереальное ощущение, но в пограничной, задержавшей его между сном и действительностью мутной полудреме снежные иглы казались совершенно настоящими. Спустя пару секунд пришло какое-то странное осознание непривычной пустоты, разбудившее окончательно, и Райли открыл глаза. Оконное стекло, помутневшее от времени, и рыжие полупрозрачные шторы с трудом пропускали тусклый солнечный свет, и в комнате до сих пор было довольно темно. Оттого ирландец не смог на глаз определить, который час. Он прислушался к внутреннему ощущению времени — почти наверняка сейчас раннее утро. Наверное, еще нет и семи. Отопление в этой квартире всегда работало довольно плохо, и Галлахер немного поежился, невольно проводя холодными ладонями по плечам. Солнце грело совсем по-летнему уже почти неделю, но этот старый дом прогревался катастрофически медленно, сохраняя прохладу даже в жару. Ирландец повернул голову в сторону, сразу же резко приподнимаясь на локтях — Ави нигде не было. Как бы не натворила глупостей. Он стремительно подорвался с постели, отрывисто распахивая дверь комнаты и одеваясь на ходу. Во всех запасных квартирах имелся базовый комплект самых необходимых вещей, и в этой таким набором являлись джинсы и всевозможные футболки. Здесь, в этом районе, человек в строгом костюме будет привлекать нежелательное внимание. Впрочем, в следующие же несколько мгновений выяснилось, что острой необходимости куда-то бежать не было. Райли неслышно выдохнул, бросая футболку на стул, и обессиленно прислонился спиной и затылком к обшарпанной стене. Растрескавшаяся штукатурка, медленно осыпавшаяся уже несколько лет, неприятно впивалась в обнаженную кожу, напоминая ему о собственных порезах и синяках. Ави сидела на продавленном старом диване, поджав под себя ноги и до подбородка укутавшись в теплое одеяло. Она сжимала в руках большую дымящуюся чашку, и по запаху ирландец определил черный чай. Она всегда пила чай. Девушка подняла на него слегка припухшие глаза. — Не спится? — потому ему и стало холодно утром. Ави забрала с собой единственное одеяло — нездоровая, она почти постоянно мерзла. Ночью девушка неосознанно прижималась к нему, пытаясь согреться, и сквозь неглубокий сон он явственно чувствовал зыбкое тепло ее тела. Она не захотела спать в одиночестве, попросив его остаться с ней. — Не могу, — Ави осторожно подула на кипяток. Райли обратил внимание, что опухоль постепенно спадала с ее лица, оставляя лишь синяки и ссадины. Губы наконец перестали напоминать неудачный эксперимент криворукого пластического хирурга. — Я постоянно думаю о том, что должна что-то делать. Хотя помочь опергруппе никак не могу — поскольку совершенно не представляю, где держали меня и где могут держать Пола. Да и вообще мне запретили участвовать. Отстранили от дела, — она кисло усмехнулась. — Потому что я лажанула. Впервые. — Мне жаль, — медленно выговорил Галлахер. Он прекрасно видел, что тяжелее всего ей дается именно ожидание. То самое мерзкое состояние, когда от тебя ничего не зависит, и ты можешь только смотреть, как за тебя все делают другие. Словно сидишь в клетке. — Но пока не уволили, — она обвела комнату потускневшим взглядом. — Где мы? — В Хэкни, — наконец отлепившись от стены, Райли направился в кухню, продолжая искоса наблюдать за Ави. Она по-прежнему не двигалась, и чай ей понадобился, судя по всему, только для того, чтобы греть ладони. — Самое лучшее место, чтобы на время затеряться, — эмалированный чайник еще сохранял тепло, и ирландец проверил почти пустые шкафы на наличие чашек и хоть какого-нибудь кофе. Нашелся только растворимый — не самый лучший вариант, но другого в распоряжении не имелось. — Это квартира моей матери. Простая серебристая ложка, чуть затянутая темным налетом, тихонько звякала о тонкие фарфоровые стенки яркой разрисованной чашки, оставшейся от когда-то обширного сервиза, целиком до Лондона не доехавшего. — Мы жили здесь первое время, — привыкший не оставлять следов, Галлахер быстро сполоснул ложку, небрежно бросив ее на лежавшую возле раковины салфетку. — Позже она переехала к сестре, в Саутуарк. А я остался здесь, — на вкус кофе оказался совершеннейшей дрянью. — Этот адрес, кроме меня, был известен всего пятерым. Четверо из них уже мертвы. — А где сейчас твоя мать? — В Белфасте. Лежит в паре футов от отца. — Наверное, ты очень одинок, — вдруг сказала девушка, и Райли слегка опешил. Он никогда об этом не задумывался, в течение последних лет успев выстроить глухую стену вокруг себя и больше не нуждаясь в эмоциональной близости с кем-либо. Текущих привязанностей вполне хватало. — Лучший друг и все, — наклонившись, она поставила чашку на пол, заворачиваясь в одеяло уже целиком. — Хотя я не могу похвастаться даже этим. В моей жизни существует только работа. И с недавних пор – ты. — Пожалуйста, — кофе жег язык и губы, словно заставляя молчать, — не скажи мне ничего такого, о чем потом мы оба будем сожалеть. — Ну, ты вот довольно долго ездил мне по ушам, и явно не мучаешься совестью. К тому же, ты сам хотел искренности, — Ави равнодушно пожала плечами. — Лучше ведь жалеть о сделанном, чем о не сделанном, верно? — Как ты себя чувствуешь? — Галлахер постарался перевести тему. Хотя ее состояние действительно беспокоило его — глухая броня из идеального макияжа и строгой одежды оказалась разбита и сожжена, все слои цинизма, жесткости и самостоятельности слезли, словно старая краска со стен, оставив мягкую и нежную сердцевину неприкрытой. Теперь она готова принимать помощь — но только потому, что сил сопротивляться у нее не осталось. — Все еще больно. Во всех смыслах. Я с трудом двигаюсь, простой поход в туалет превратился в пытку, и это не говоря о том, что подпустить к себе мужика я смогу еще нескоро, — подтягивая обернутые пухлым синтепоном колени к груди и смотря на Галлахера снизу вверх, девушка окончательно вжалась в диван. Если бы Райли знал ее чуть хуже, непременно решил бы, что она напугана. — Ты пытался меня убить, и Ноа с издевкой говорил мне об этом. Я вот по глупости ему не поверила, а теперь не могу верить тебе. Хотя другого выбора у меня нет, и этот факт особенно меня расстраивает. Я полностью обессилена, мне уже все равно, что будет дальше — убьют меня или нет. Сейчас я способна только плыть по течению. — Я бы хотел извиниться за вчера, если это возможно, — ирландец и сам сознавал, насколько несуразным выглядит подобное предложение, но попробовать стоило. Ави же молчала, несколько секунд внимательно изучая его лицо. Потом вдруг неестественно, почти истерически рассмеялась. — Мы с тобой словно на корабле, севшем на мель. Никуда не можем деться, только ждать, пока кто-то вытолкнет нас обратно в море. Ни уйти, ни выплыть. Мы в безвыходном положении — потому что эта мель возле голого необитаемого острова, на котором нет ничего, кроме птичьего помета и скал, а на многие мили вокруг ни единой живой души. Рано или поздно голод и жажда сделают свое. И потому именно сейчас самое подходящее время, чтобы поговорить по душам — ты выбрал его поразительно точно. До Галлахера вдруг дошло, что если все то, о чем она говорила — чистая правда, то и волнует ее не только собственная жизнь. Непривычное, новое чувство — понимать, что за тебя кто-то искренне переживает. Та же Бекки никогда не боялась за него – но, в общем-то, лишь потому, что Райли не рассказывал ей, чем занимается. События самых тяжелых и горячих лет прошли мимо, потоком грязной воды обтекая непроницаемую и непрозрачную капсулу ее неведения. Собственно, она и сбежала обратно в Белфаст по одной простой причине — в один прекрасный момент Галлахер решил побыть честным и рассказать обо всем. Здесь же нечто совсем иное. Когда правда сама собой вскрылась и оказалась принятой. Странно, что в его жизни осталось что-то «в первый раз». — Ты не можешь сказать мне, что все будет хорошо. И не можешь сказать мне, что я буду в порядке. — Рано отчаиваешься, милая, — он рискнул сесть рядом, бережно обнимая Ави через одеяло. Причин разваливаться на куски она имела предостаточно, это ирландец отлично для себя уяснил. И его «милая» уже не было таким издевательским, как обычно. Хотя, вероятно, и не было таким нежным, как должно быть априори. Так или иначе, Райли не был настроен настолько пессимистично. — Практически из любого положения есть выход. Стоит лишь изменить угол взгляда или чуть подождать.