Грань

      Эстебан ушел ближе к утру, растворился в предрассветной тьме, как вор. Впрочем, Ричард был не в обиде – это избавило их от ненужных объяснений, да и огласка обоим ни к чему. Сомнений или сожалений о случившимся Дик не испытывал. То, что столь рьяно обличали эсператисты, приносило облегчение и приятную истому. Что же касается того, что разделил он их с Колиньярном… Что ж, каждый из них получил, что хотел: Эстебан – близость с ним, сам же Ричард – желанную разрядку. Вполне выгодное сотрудничество.       За заиндевевшим окном бесновался ветер. Он ревел, подхватывая снег, кружа его в безумном танце. Рассвет так и не наступил, лишь тьма сменилась серостью зимних сумерек. Ричард отвернулся к стене, плотнее закутываясь в одеяло. Мысли мешались с гулом, исходящим от камней. С ночи они не замолкали, не давая юноше покоя. Даже сквозь сон он слышал их голоса. Слуге, принесшему воду для умывания, Дик сказал, что плохо себя чувствует и не спустится к завтраку. Аппетита у него и впрямь не было, желания видеть кого-либо – тоже. Хотелось провести выходной наедине с камнями, из которых и состоял Лаик. Казалось, если Ричарду удастся понять их послание, то они замолчат и перестанут постоянно донимать его.       Дик устроился на кровати, пытаясь расслабиться. Получилось неожиданно легко. Куда сложнее было выкинуть все лишнее из головы, чтобы сосредоточиться на камнях. В голову настойчиво лезли мысли о неподготовленном домашнем задании, об обещанной Арно прогулке, даже о Надоре, о котором Дикон не вспоминал последний месяц. Спустя некоторое время ему удалось и это. Ричард весь словно обратился в слух. Время и пространство для него перестали существовать. Он чувствовал себя одним из них: таким же камнем в стене Лаик. Родная стихия приветствовала его, и Ричард чувствовал себя счастливым. Ему не требовалось задавать вопросов, чтобы узнать все, что хотелось.       Лаик никогда не был обычной крепостью. В древние времена на его месте стояло капище Астрапа, подпитываемое из разлома земной тверди, уходящего к самому сердцу Кэртианы. Некоторые его камни пошли в фундамент аббатства святого Танкреда. Шло время, эсператизм сменило олларианство, но сила продолжала бить из-под земли. Сейчас же, когда близился Излом, тоненький ручеек превратился в разрушительный поток. Стало ясно, почему первое время хотелось бежать из этого места – Лаик казался чуждым и враждебным, так как принадлежал Астрапу, а не Литу. Осознание заставило трепетать от волнения и предвкушения. В ядре этого забытого святилища таилась невероятная мощь, ожидающая того, кто ее примет. Никакого больше передвижения булыжников, с ней Дик одним мизинцем сможет сворачивать горы!       Подскочив с кровати, Ричард принялся быстро одеваться. Откуда-то из глубины души поднялся страх, что его могут опередить, хоть это и казалось абсурдным. На улице стемнело. Как незаметно пролетело время. Удивительно, что в его комнату так никто и не зашел. Ричарду определенно повезло. Он удалялся от жилых помещений, спускаясь все ниже. Несколько раз он замечал слуг, но тут же шагал в тень, стремясь остаться незамеченным. Стена под ладонью оказалась чуть теплой и едва заметно подрагивала. До цели осталось совсем чуть-чуть.       На горизонте замаячила узкая дверь. Окделл коснулся позеленевший от времени ручки и чуть не закричал – она была обжигающе горячей. Повернув ее, он тут же отдернул руку. Помещение оказалось галереей с множеством пустых ниш и громоздким камином посередине. Унылое местечко. И не скажешь, что это сердце Лаик. Пахнуло холодом. Ричард поежился и обнял себя за плечи – на нем была лишь тонкая рубашка и бриджи. Он попытался позвать камни, но они не откликались. Вдруг откуда не возьмись раздался колокольный звон. Сердце в груди замерло, а потом пустилось вскачь. Дику хотелось бежать, но он застыл на месте и не мог сделать ни шагу. Из стены стали выплывать призрачные фигуры, несущие в руках свечи с зелеными огнями. Совсем как тогда, во сне. Сил хватило лишь на то, чтобы забиться в нишу и вжаться в стену, желая раствориться в ней. Монахи проходили мимо, но холод, что они несли, оставался и пронизывал Ричарда до костей. Страх, испытанный во сне, казался жалкой пародией по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас.       Они были совсем рядом, настолько, что Дик мог коснуться их призрачных одеяний. Старые и молодые, красивые и уродливые, толстые и тощие. Они были так не похожи, но в тоже время одинаковы в своих серых балахонах и застывших выражениях лица. Перед смертью все равны. За монахами следовали рыцари и унары, нищие и короли. Гальтарские одежды сменились талигойскими, но бесконечная вереница неупокоенных продолжалась. Дикон забыл обо всем на свете и, словно одержимый, вглядывался в лица проходящих мертвецов, ища кого-то. Взгляд прикипел к последней паре. С зелеными свечами вслед призракам следовали… Эгмонт Окделл и он сам, Ричард. Умом Дик понимал, что этого не может быть, но тело само тянулось к ним. Он сделал шаг, другой, и вот он уже не в нише, а марширует замыкающим в этой потусторонней колонне. Неожиданно отец сбавил шаг и обернулся. Все внутри оборвалось. Это был вовсе не отец. Вепреголовый уставился на него своими застывшими глазами, поблескивающими лиловым, его челюсти были сомкнуты так, что посиневший язык вываливался, из пасти исходило трупное зловоние.       – Дикон, Дикон, – приторный, как запах тлена, голос прозвучал у Ричарда в голове. – Вот мы и встретились. Я давно ждал тебя.       Ричард попятился и, зажмурившись, осел на пол. Этого просто не могло быть. Его рассудок отказывался это принимать. Тварь из ночных кошмаров не могла оказаться реальной. Но как бы он себя не убеждал, колокол продолжал звонить, а при каждом вдохе до него доносилось чужое смрадное дыхание.       – Тебе от меня не спрятаться, Дикон, – от вони и страха его чуть не вырвало. – Ты захотел силы, что выделит тебя, поможет сбежать из опостылевшего замка и никогда в него не возвращаться. Она вокруг тебя – в земле, в воде, в воздухе – но ты не осмеливаешься взять, подчинить, сделать своей собственной. Ты слаб, Ричард Окделл.       Каждое слово отдавалось невыносимой болью в висках, нарастающей все сильнее. Когда Вепреголовый назвал его полным именем, юноша истошно закричал, схватившись за голову. Кажется, он все же потерял сознание.       Очнулся Дик от холода. Он лежал на полу, прижав колени к груди, и трясся в ознобе, но был настолько слаб, что не мог не только встать, но даже переменить позу. С шумом распахнулась дверь, и кто-то стремительно вбежал в галерею.       – Ричард, что с вами? Я слышал, вы кричали.       Сил придумывать оправдания и объяснения не было, поэтому Дик просто промолчал.       – Что с вами? Вы в порядке?       «Да, Эстебан, я всего лишь решил полежать на полу в заброшенной галерее и покричать в свое удовольствие.».       – Дай мне руку.       Удивительно, но Колиньяр смог расслышать невнятное бормотание, вырвавшееся из его горла. Он приподнял Дика за плечи и, закинув его руку себе за шею, медленно потащил прочь из проклятой галереи. Дикон еле переставлял ноги. Лишь переступив порог комнаты Ричарда и опустив его на кровать, Эстебан решил удовлетворить свое любопытство.       – Что с вами случилось? Я слышал крики.       – Все в порядке, – заверил однокорытника Дик.       Эстебан устроился рядом с ним и, по всей видимости, уходить не собирался. Ричард был рад этому обстоятельству. После всего произошедшего он нуждался в человеческом тепле, но он скорее отгрыз бы себе язык, чем признался в этом вслух. Молчание меж ними не несло неловкости или напряженности, наоборот, Ричард наслаждался тишиной. После потустороннего набата она воспринималась рассветной музыкой. Эстебану, судя по всему, было неуютно. Он непрерывно всматривался в лицо Дика, хотя при такой темноте мог разглядеть разве что смутные очертания. Несколько раз Колиньяр делал резкий вдох, видимо, чтобы задать вопрос, но не произносил ни звука.       – Почему вы не прогнали меня вчера? – наконец решился он. – Вы явно не питаете ко мне любви и на человека, заводящего случайные связи, не похожи. Откровенно говоря, меня шокировало то, с какой легкостью вы решились на гайифский грех.       Дик внутренне поморщился. Развивать эту тему ему совершенно не хотелось.       – Глядя на вас, тоже трудно усмотреть гайифские наклонности, – заметил Ричард, старательно уводя разговор в сторону от своих мотивов. – Кто обучал вас?       Дик ожидал либо подробного рассказа о смазливом мальчишке из борделя, либо описания веселой пьянки с неожиданным постельным продолжением. Вместо этого Эстебан рвано выдохнул, словно неожиданный вопрос выбил весь воздух из легких. Сглотнув, он придвинулся ближе, уткнувшись носом в ключицу Дика, и ощутимо вздрогнул, когда пальцы Ричарда зарылись в его волосы.       – Это произошло десять месяцев назад, – его свистящий шепот напоминал завывание ветра, – мне исполнялось шестнадцать и на мой день рождения съехалось множество гостей. Среди них был и один дальний родственник отца, молодой барон из самого глухого угла Приморской Эпинэ. Поначалу, я не обратил на него внимания, он не блистал ни красотой, ни обаянием и держался весьма скромно.       Эстебан замолчал, видимо, чтобы собраться с мыслями.       – Отец подарил мне чистокровного мориска и устроил охоту, на которую пригласил всех гостей. Я гнался за ланью, когда на тропу неожиданно выползла змея. Конь взбесился, встал на дыбы и понесся к реке, я чудом усидел в седле. Рядом никого не было, а испуганный конь, несмотря на удила, летел к обрыву. Я уже прощался с жизнью, когда сильные руки выдернули меня из седла. О, какие же у него были сильные руки и крепкие надежные плечи! За ним можно было укрыться от всего мира. Той же ночью я впервые познал гайифскую любовь, а после и боль утраты. Через неделю он уехал, и больше я его не видел. Не прошло и месяца как его убили на дуэли, а я не смог даже попрощаться с ним.       Под конец голос подвел его и слегка сорвался. Ричард одной рукой обнял его, прижимая ближе к себе. Эта неожиданная исповедь тронула его. Случившееся в заброшенной галерее начало отпускать его. Откровенность Эстебана была намного интимнее его вчерашних ласк. Его темноволосая голова доверчиво прижалась к груди Дика. Огромных усилий герцогу стоило подавить порыв рассказать о своем первом опыте любовных утех. Пришлось напомнить себе, что Колиньяр из семьи «навозников». Неизвестно, как сложится дальнейшая жизнь, быть может, уже скоро они станут врагами. Его тайну можно использовать, чтобы уничтожить репутацию и вырвать из рук его семьи те остатки власти, что они имеют в Надоре. Да даже самого факта мужеложества, если его правильно преподнести, будет достаточно, чтобы лишить его авторитета среди простых надорцев. За то, что в Кэналлоэ или Эпинэ не возбранялось, в Надоре, как в старые эсператиские времена, забрасывали камнями.       Эстебан задремал, посапывая ему в шею, а Ричард с горькой ухмылкой продолжал перебирать его волосы. Повелитель Скал понимал, что не даст ему того, чего он хочет. Однажды он уйдет, как тот неизвестный барон, и разобьет ему сердце.