любовь во всех её проявлениях.

Океан был спокойным. На горизонте виднелись далекие берега, согреваемые закатными лучами июльского солнца, которое медленно опускалось за горизонт. Ветер дул теплый и ласковый, его хотелось ловить ладонями, под него хотелось подставить душу нараспашку, чтобы он проник до самых потайных уголков и унёс с собой все печали и тревоги. В теплых волнах резвились дети, брызгаясь соленой водой, чистой, словно слеза; то тут, то там можно было наблюдать пары разных возрастов, но одинаково счастливых в своем собственном уютном мире, который был понятен только им двоим; в воздухе разносился галдеж чаек, а откуда-то издалека эхом долетал до берега солидный гул парома. Джинён, не желая упускать возможность насладиться последними мгновениями отдыха, вышел на пляж, присоединяясь ко всеобщей волне безмятежной радости. Вместе с ним с порога виллы, в которой они с Джебомом арендовали комнату на две недели, спустились хозяйские собаки — молодой озорной бигль и взрослый и весьма серьезный курцхаар — и, едва Джинён успел ступить на полосу песка, с которой начинался пляж, унеслись к морю наперегонки. Джинён же начал не спеша проделывать свой путь по зыбкой песчаной поверхности, боясь зачерпнуть песок в кеды. Он дышал полной грудью, стараясь наполнить легкие по максимуму. Он втягивал воздух медленно, получал удовольствие от каждого вдоха, словно он был последний. Ноздри уже не жгло от океанского бриза, а голова не кружилась от сильно насыщенного кислородом воздуха, как это происходило в первые дни после приезда, поэтому Джинён вдыхал протяжно и глубоко, будто бы пытаясь «проветрить» весь свой внутренний мир. Не дойдя до кромки воды пару шагов, он остановился и огляделся по сторонам в поисках собак. Те резвились возле детей-близнецов и, очевидно, их бабушки и дедушки, причем сложно было сказать, кто от этого озорства получал больше радости. Джинён, заряжаясь позитивной энергией и улыбками, которые не сходили с лиц детей и их родителей, тоже улыбнулся где-то внутри себя. Убедившись, что собаки были в порядке, Джинён снял кеды и ступил босыми ногами на песок. Он все еще хранил в себе тепло дневного светила, которое теперь расплывалось красно-золотым обручем на горизонте. Джинён пошевелил ступнями, погружая их в песок и замерз, целиком отдавшись мыслям и событиям, которые завладели его сердцем.

***

Еще недавно, хотя на самом деле всё случилось три месяца назад, он не мог нормально дышать. Это, конечно, всего лишь образность, однако дыхание совсем не казалось простым и естественным процессом, потому что рядом был Джебом, и, кажется, будто именно он поглощал весь кислород вокруг Джинёна. Он отбирал жизненно важные вещи, зато прибавлял Джинёну кучу проблем вроде учащенного сердцебиения, совершенно запутанного лабиринта из мыслей и, конечно же, множества чувств, ранее ему не знакомых. Джинён, хоть и был довольно компетентным в вопросах человеческих взаимоотношениях, не имел ни малейшего понятия, как можно признаться и раскрыться человеку, с которым они едва ли общались. Все их контакты происходили на скрытом, ментальном уровне, а именно через фотографии Джинёна, которые он делал для журнала под редактурой Джебома. Главный редактор отбирал наиболее удачные кадры, раскладывал их у себя на столе и, поправив на переносице очки, подолгу их сортировал, вглядываясь в изображения и, если было необходимо, менял их местами. Джинён надеялся, что Джебом разглядит во всех этих совершенно не случайных кадрах некий намек: по его задумке, например, фотография с девушкой и парнем, которые многозначительно улыбались друг другу, была не просто иллюстрацией для разворота о психологии отношений, но и криком души «я рядом, тебе лишь нужно посмотреть на меня!». Но Джебом выполнял свою работу на автомате, отбрасывая всякие тонкости и психологические штучки. Более того, он позже признался Джинёну, что даже не предполагал о наличии в их штате постоянного фотографа. А Джинёну в какой-то момент надоело ходить вокруг да около. Оказалось, что молчание было более болезненным и мучительным, чем необдуманные спонтанные поступки, навсегда въелись в память. Он без стука зашел в кабинет Джебома в конце рабочего дня, уверенно подошел к его рабочему месту и, собрав в кулак всю решительность, которой вот-вот мог лишиться, выдал суровое «нам нужно поговорить». Джебом обезоружил его за долю секунды своей приветливой улыбкой и предложением прогуляться, а заодно и обсудить всё, что волновало фотографа. Джинён, прописавший до этого у себя в голове все реплики, стоял столбом, совершенно сбитый с толку, и хотя ему хотелось сделать всё солидно и по-взрослому, инстинкты и адреналин взяли свое. Он наклонился к Джебому, вальяжно восседавшего в большом кожаном кресле, и поцеловал того в губы. В последующие две недели не было ни их встреч тет-а-тет, ни уж тем более киношно-приторной страсти и признаний, они даже в глаза друг другу смотреть не могли. Когда давление после джинёновского выпада стихло и перестало колоть иголками при каждом удобном случае, Джебом нарушил затянувшееся молчание и подошел к фотографу с предложением отправиться в небольшую, но очень увлекательную командировку и, не желая медлить, вручил Джинёну билет на самолет. А потом достал еще один, зарегистрированный уже на свое имя, и с легким смущением объявил, что он поедет вместе с ним. За сравнительно небольшой промежуток времени, в который фотограф и главный редактор притирались друг к другу, Джинён понял, что Джебом был невероятно умен и чертовски непредсказуем. А еще он всячески уходил от разговоров на личные темы, так или иначе затрагивавшие его сокровенные мысли и чувства, а вопросы «о чем ты сейчас думаешь?» или «тебе хорошо со мной?» заставляли его хмуриться и еще глубже уходить в себя. Подобные темы для обсуждения не были поставлены под запрет, однако Джинён, не желая сотрясать внутреннее равновесие Джебома, старался столь щекотливые моменты избегать. Большую часть совершенно неорганизованной командировки они проводили за разговорами о работе, изредка созваниваясь со знакомыми Джебома, которые хоть как-то могли сделать их попытки создать абсолютно новый разворот в журнале более результативными. От недостатка идей ни Джинён, ни Джебом, надо заметить, не страдали, но на острове с сочной зеленью и бескрайним простором океана сложно было сконцентрироваться и уйти с головой в работу. Пока Джебом растолковывал свою концепцию и рисовал на листе бумаги возможную структуру разворота, всё внимание Джинёна было сфокусировано либо на губах главного редактора и их аккуратных линиях, либо, как минимум, сознанием он утопал в теплой соленой воде. В результате Джебом осознал, что рабочий настрой каждый раз ускользает от них, словно золотистый песок ближайшего пляжа сквозь загорелые пальцы, и именно поэтому на следующий день он арендовал кабриолет и, собрав минимум необходимых вещей в рюкзак, буквально затолкал недоумевающего фотографа на пассажирское сиденье, а сам сел за руль. Первые несколько миль Джинён крепко держался за специальные ручки автомобиля и следил за дорогой, опасаясь, что их поездка закончится на очередном крутом повороте, в который Джебом не сможет вписаться. Спустя полчаса езды он расслабился и даже перестал мысленно прощаться с жизнью, а потом и вовсе привстал и вскинул руки вверх. Ощущение было такое, словно ветер готов был сорвать с Джинёна одежду вместе с кожей, потому что Джебом гнал, как сумасшедший и не думал сбавлять скорость, даже когда на дороге возникали те или иные помехи. Джебом сменил свои обычные очки на солнцезащитные, но даже сквозь них было видно, что его взгляд прикован к дороге. Джинён краем глаза заметил, как ветер треплет волосы Джебома, и подумал о том, что теперь они сильнее пахли табачным дымом, чем шампунем. Джебом много курил в последние дни их командировки, которую правильнее было бы назвать незапланированным отпуском, и выглядел совсем уж подавленным. Джинён долго выжидал удачного момента, чтобы как можно менее безболезненно залезть к нему в душу и, кажется, такой момент наступил. Когда они вышли на пляж, напоминавший как две капли воды тот, что был рядом с виллой, но был более пустынным и немноголюдным, Джинён, поравнявшись с Джебомом, осторожно положил тому руку на плечо, как бы оповещая, что сейчас произойдет нечто не совсем для него приятное.  — Что с тобой? Джебом, конечно же, не ответил, и это было вполне предсказуемо, но когда он печально опустил голову и зашагал вдоль берега, Джинён всерьез забеспокоился. Что-то действительно было не так.  — Джебом, что случилось? Если тебя что-то беспокоит, ты можешь рассказать мне. Я здесь, чтобы... чтобы выслушать тебя. Молчание затянулось. Они брели по пляжу, на подсознательном уровне подстраиваясь под шаги друг друга. Погода в тот день была пасмурной и это, очевидно, накладывало свой отпечаток на Джебома: он периодически устремлял взгляд вдаль и, убедившись, что гроза неминуема, снова сникал и хмурился. Внутреннее состояние Джинёна почти перешагнуло грань между спокойствием и истерикой, когда Джебом наконец заговорил.  — У меня умирает друг, — ветер со стороны океана сразу же унес его слова в неизвестном направлении, — Скорее всего, его уже не будет в живых, когда мы вернемся в город. Джинён сделал еще пару шагов, прежде чем осознание ситуации ударило его, словно штормовая волна. Он схватил Джебома за запястье и развернул к себе лицом. Тот, однако, сразу же отвернулся, переключив свое внимание на горизонт, при этом вид у него был отрешенный и сломленный. Джинён чувствовал, что еще немного, и Джебома не вытащит из этой пучины отчаяния даже спасательный круг. Нужно было действовать. — Почему тогда ты здесь, а не рядом с ним? Почему ты вообще решил уехать, если знал, что всё... так? Джинён постарался интонационно сгладить свои слова, чтобы они не звучали как нравоучения высокоморального сноба.  — Я наблюдаю за тем, как он угасает уже больше полугода. И от безысходности ситуации, от того, что я ничем не могу помочь, я медленно умирал вместе с ним. Я перестал замечать что-либо или кого-либо вокруг себя, даже работа не помогала отвлечься. Я прекрасно понимал, что время уходит, поэтому старался как можно чаще навещать его и создавать... — Джебом запнулся на слове, но после глубокого вдоха и, очевидно, окончательного принятия жестокой реальности, продолжил фразу, — … создавать последние его приятные воспоминания. У Джинёна пересохло во рту. Пальцы его похолодели от леденящего ужаса, заполнившего все мысли, ужаса, который сковал всё его тело в незримые, но прочные, как сталь, тиски. Он никогда раньше не сталкивался со смертью или хотя бы ее вестниками, поэтому в данной ситуации чувствовал себя совершенно бесполезным и беспомощным.  — Знаешь, Джинён, ты можешь считать меня эгоистом и конченым человеком, после того, что я скажу, но всё же, я хочу быть предельно честным сейчас и в дальнейшем. Джебом в первый раз за долгое время пристально посмотрел Джинёну в глаза, и не отводил взгляд до тех пор, пока тот не кивнул ему в знак одобрения.  — Все эти месяцы я думал, что мое душевное равновесие никогда не вернется в норму, что я потерян как для общества, так и для себя самого. Время, конечно же, лечит, но не в моем случае — если меня не добьют обстоятельства, то я уничтожу себя сам мысленно. Так вот, я постепенно терял связь с реальностью и всякое желание двигаться дальше, как вдруг на пороге моего кабинета появился ты, — воспоминания в этот момент с особой силой нахлынули на Джебома, и он не смог сдержать еле заметной улыбки, — Мне казалось, что нет способа меня реанимировать, но у тебя это получилось. После твоего появления моё внутреннее «я» будто очнулось ото сна и стало подталкивать меня к решительным действиям. — Почему ты подумал, что именно я помогу тебе выбраться из подобного состояния?  — Потому что так мне подсказало сердце, а оно, уж поверь, исключительно редко себя проявляет, — Джебом снова улыбнулся, хоть и натянуто. А затем, просканировав темное небо задумчивым взглядом, направился в сторону машины, перед этим взяв Джинёна за руку, — Пойдем, скоро будет гроза.

***

Когда Джинён вырвался из плена воспоминаний, которые были настолько живыми, что казалось, будто он чувствовал порывы грозового ветра на своей коже, на пляже уже не осталось ни души, только собаки лежали у ног Джинёна, утомленные долгими играми. На горизонте виднелись лишь прощальные лучи дневного светила, ласкавшие водную гладь и окрашивавшие ее в теплые пастельные цвета. Окутанный дымкой недавних тревожных событий, он не сразу заметил, что собаки сорвались с места и отправились встречать того, кто приближался к Джинёну со спины. Это определенно был Джебом. Джинён мог определить его приближение по мягкой поступи, по свежему аромату одеколона, а затем и по рукам, которые легли ему на талию. Еще не так много воды утекло, но уже тогда Джинён стал для Джебома проводником в мир необузданных, словно океанские течения, но очень ярких эмоций, а Джебом был для него голосом разума, уравновешенным и рациональным сознанием. Джебом, после разговора по душам, чаще всего находился в нейтральном настроении, но иногда его все же окутывала тьма, и в такие моменты Джинён обнимал его, сдерживая отчаяние и не давая ему выйти из берегов, и тогда Джебом затихал и, обняв Джинёна в ответ, утыкался ему в шею. Они могли стоять так очень долго, просто поглаживая друг друга по спинам и вдыхая смешение запахов парфюма и тропических фруктов. Джебом знал, что в любую минуту ему могут позвонить с другого конца света и оповестить, что его друг скончался. Мысли подобного рода будили Джебома по ночам и не давали ему покоя, если он оставался наедине с самими с собой. Однако если рядом оказывался Джинён, всё менялось на 180 градусов — в Джебоме просыпалось яростное желание жить.  — Ты в курсе, что я, возможно, испорчу тебе психику и сделаю тебя неврастеником? — Джебом устроил подбородок на плече у Джинёна. Фотограф, хоть и не имел возможности повернуться, почти наверняка знал, что Джебом стоял с закрытыми глазами и улыбался уголками губ.  — Мне всё равно, можешь делать со мной, что захочешь, главное — будь рядом.  — Буду. Даже если ты попросишь меня уйти. «Этого никогда не произойдет», — мелькнуло в голове Джинёна, прежде чем веки его опустились, и он окунулся в яркие краски ощущений, на этот раз связанных с настоящими событиями и человеком, который стоял у него за спиной. Океан всё еще был спокойным, хотя в его глубинах, ни на секунду не замирая, бурлила жизнь.