любовь во всех её проявлениях.

Rescue me before I lose control Rescue me from this fire in my soul There's only you who can stop me from falling I need a saviour, need my saviour.

— Ты даже не представляешь, каким нежным он может быть! — восклицает Марк, позволяя слезам течь по щекам ниагарским водопадом. Рыдания заглушает журчание воды, стекающей по дну давно проржавевшей насквозь ванны. Марк сидит на ее дне и плачет, скулит, словно раненый зверь. Он затихает лишь на доли секунды, а затем снова заходится рыданиями, захлебывается своими рваными вздохами и дрожит, то ли от горя, то ли от того, что вода из крана льется почти ледяная. На нем растянутая белая майка-алкоголичка, вымоченная в собственных слезах, и светлые рваные на коленях джинсы, его любимые, которые он теперь нещадно топит в проточной воде. На руках — от локтя до кисти — красные отметины от чужих пальцев, от прикосновений явно не любящих и не нежных. Джинён разглядывает эту россыпь, превращающуюся на запястьях в лилово-бордовые созвездия, и удивляется, как эти тонкие запястья не сломались от такой жестокости. Марк похож на сплошной комок боли, кажется, что чуть тронь его, и он рассыплется на мелкие кусочки, так, что потом не соберешь воедино. Он не просит ни жалости, ни помощи, он совершенно добровольно тонет в своем глубоком, как кратер, горе, убивает свои нервные клетки безудержными рыданиями и идет на дно. И боль внутри такая сильная, что ее, кажется, невозможно выплакать. Джинён правда очень хочет помочь перестать Марку «болеть». Болеть человеком, чье имя они не произносят вслух, потому что от него веет унынием и разбитыми мечтами, болеть самому по себе, потому что нельзя так убиваться из-за одного-единственного-человека. Хотя кому-кому, но точно не Джинёну об этом рассуждать, ведь его один-единственный человек сейчас находится прямо перед ним, униженный и раздавленный собственной любовью. Джинён хотел бы поступить рационально, логично и по-человечески. Но он не удосуживается даже закрыть кран и укутать Марка в полотенце. Он цепенеет, когда Туан, поворачиваясь к нему своим заплаканным лицом, не нарочно демонстрирует скрываемые до этого момента раны. Губа разодрана в кровь, а на правой скуле еще одна отметина, оставленная, видимо, на память. Джинён готов тотчас сорваться с места, найти этого бездушного зверя и заставить его заплатить за каждый кровоподтек, оставленный на его любимом лице, за всю причиненную боль, которую Марк так старательно, хоть и не намеренно, смывает в канализационную трубу вместе со слезами. Всё кажется гиперболизированным, таким нереальным, что Джинён моргает раз, другой, пытается глубоко вздохнуть, но воздух застревает в глотке.  — Почему он… — начинает Джинён свой вопрос, но не может сформулировать его до конца. Ему совершенно наплевать на всю историю, на поводы и причины. Его волнует только следствие. Его раздирает изнутри из-за болезненно красных глаз напротив, из-за тонких пальцев, которые не перестают мять мокрую ткань джинсов, из-за плеч, подрагивающих в нервной лихорадке. Джинён не выдерживает и выходит из ванной комнаты. Его направляют далеко не благоразумие и стремление всё уладить. Он просто больше не может терпеть. Всё вело к этому, он знал, но никогда не пытался предотвратить приближающийся трагический финал их взаимоотношений. И теперь он сидит с Марком в промозглой ванной с обшарпанной серо-голубой плиткой, и, сам того не желая, впитывает чужую боль, будто это живительная влага. Он, кажется, не может по-другому. Больно. Джинён вытаскивает из шкафа первое попавшееся под руку полотенце. Чистую футболку. Черную толстовку с капюшоном. Джинсы, которые они вместе выбирали в торговом центре несколько лет назад. Когда еще не было никаких отношений, непрошеного горя и горьких слез. Больно. Больно. Где-то в квартире должна быть аптечка, хотя на ее наличие Джинён особо не надеется. Он хлопает дверцами шкафчиков, рыкает по полкам, переворачивает все с ног на голову, силясь найти хотя бы бинты. На глаза то и дело попадаются фотографии, на которых два человека выглядят вполне счастливыми. Всё это фальшь. Пыль в глаза. Хитрая уловка для того, чтобы завладеть чужим сердцем, а потом растоптать его, стереть в порошок. Джинён стоит в эпицентре чужих воспоминаний и историй, и закрывает рот ладонью, чтобы не закричать. Больно. Больно. Больно. Он, не в силах побороть свой гнев, пинает прикроватную тумбочку, и она заваливается вбок, обрушивая все вещи на пол. Циферблат чужих наручных часов разбивается. Флакон чужого дорогого парфюма трескается, и всё содержимое растекается по напольному деревянному покрытию. И только чужая фотография в стеклянной рамке остается целой и невредимой. Без осколков и надломов. Наверное, это знак.  — Джинён? Собственное имя, произнесенное тихим и слабым голосом, заставляет Джинёна прийти в себя. Он возвращается в ванную, так и не найдя никаких медикаментов, зато натянув ободряющую, как ему кажется, улыбку на лицо. Улыбками ведь тоже лечат, правда?  — А вот и я, — он старается найти баланс между утешающим и соболезнующим тоном, но получается плохо. Он будто слышит себя со стороны и понимает, что теперь звучит так же сломленно, как и Марк, — Как ты? Джинён кладет сухую одежду на стиральную машину, а затем присаживается на край ванны и накрывает Марка большим полотенцем, синим, как глубокая ночь. Махровое полотно, потерявшее мягкость из-за частых стирок, норовит соскользнуть со спины Марка, и Джинёну приходится придерживать его за кончики. Марк слегка улыбается в знак благодарности. Джинён расценивает это как первый признак «выздоровления».  — Всё ведь не так плохо, да? Марк поднимает на него свои большие глаза с мокрыми от слез ресницами, и Джинён наблюдает, как радужка карего цвета проясняется, словно разбегаются тучи, позволяя солнцу снова светить. Джинён видит в этих глазах отчаянную надежду.  — Думаешь, всё еще наладится? — Марк смотрит на Джинёна, как на спасение. Джинён на автомате перекрывает холодную воду, закрывает дверь в комнату и забирается к Марку в ванну, сразу же ощущая голыми ступнями обжигающий холод. Он садится напротив Марка и, заглядывая в изувеченное лицо, даже без внутренней истерики признает, что уже давно слетел в пропасть. Руки сами тянутся к другому человеку, желая обнять, но ограниченное пространство не позволяет этого сделать. Джинён пододвигается так близко, как только может, и прижимается своим лбом ко лбу Марка. Тот холодный, как снаружи, так и внутри: не тянется навстречу, не отталкивает, лишь молчаливо наблюдает за происходящим, позволяя дергать себя за невидимые ниточки, словно куклу. Джинён обводит взглядом разбитую губу и осторожно целует, зная, что это не его и никогда ему принадлежать не будет, но всё же рискует, потому что терять уже нечего. Марк, закрыв глаза, отрицательно мотает головой. Он сопротивляется, отгораживается от нежности Джинёна, потому что от нее тоже, хоть и по-другому, больно. Руки Джинёна ложатся ему на затылок, и Марк уже не осмеливается открыть глаза, потому что человек напротив отрезал все пути к отступлению, потому что у него из души струятся добро, теплота и забота, и Марк готов всё это принять, только не сейчас, когда в душе разруха, как после цунами.  — Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, — шепчет Джинён, снова прижимаясь губами к лицу Марка. Он осторожно касается его век, целует влажные ресницы, сразу же чувствуя соленый привкус. Он гладит Марка по взъерошенным волосам, аккуратно касается разбитой скулы, боясь навредить. А Марк продолжает мотать головой, отрицая реальность.  — Если он вернется… — выдавливает из себя Марк, зная, что его слова — это выстрел с близкого расстояния прямо в чужое сердце. Живое и любящее по-настоящему.  — Только не говори, что он и есть твое хорошее. Он поведет тебя через ад, и ты пойдешь за ним. Я знаю. Только не произноси этого вслух, пожалуйста, — Джинён пытается держаться, не обращая внимания на густой мрак, расползающийся в области груди. Кажется, именно так сходят с ума. Марк ведь не дурак, он прекрасно понимает, что «хорошее» не доводит до непрекращающейся истерики и синяков по всему телу, что от такого бегут и больше не возвращаются. Марк обессилен, напуган и растерян, а руки Джинёна такие сильные, такие теплые. — Спаси меня. Джинёну больше ничего и не нужно. Марк позволяет вытащить себя из ванны, после он сам пытается переодеться в сухую одежду, но, запутавшись в потяжелевшей ткани джинсов, теряет равновесие и падает на кафель, лишь едва ухватившись за Джинёна. Глаза Марка снова наполняются слезами отчаяния, и Джинён, замечая это, успевает перекрыть нарастающую панику: целует в лоб, прижимает голову Марка к своей груди и гладит по спине. Марк успокаивается. Он даже сам тянется к Джинёну, когда тот пытается отстраниться. Джинён помогает Марку сменить мокрую одежду на сухую, неумело укладывает торчащие в разные стороны волосы и делает полшага назад, чтобы посмотреть на результат своих стараний. Марк — словно отражение в старом потрескавшемся зеркале: мрачный и разбитый. И Джинёну очень хочется, чтобы он поскорее начал улыбаться. А пока они будут учиться доверять друг другу, начнут выражать свои чувства через повседневные действия — это обязательно даст свои плоды.  — Будешь что-нибудь брать с собой? Они покидают ванную комнату, ощущая, что атмосфера между ними меняется, и от ситуации в целом перестает сквозить болью. Джинён не знает, как сказать Марку, что он хочет забрать его к себе насовсем. Не до того, как заживут раны, не до потепления в чужих отношениях, а навсегда. Он хочет защитить его, показать ему, каким можно быть счастливым и свободным. Он собирается любить его, не надеясь на взаимность, а всё остальное обязательно срастется и стерпится.  — Об одежде не беспокойся, сможешь носить мою первое время, а потом купим… — Джинён наблюдает, как Марк пустым взглядом обводит комнату, в которой когда-то обитало эфемерное счастье. В которой происходили сцены ссор и примирений, совершались акты любви, бурлили эмоции, и вряд ли кто-то думал, что всё дойдет до грани. Джинён всем нутром чувствует, что Марка затягивают воспоминания и тащат всё дальше от него, обратно в бездну. Он хочет схватить его за руку, вытащить из трясины обмана и жестокости, показать другую сторону мира, но нет. Он не сделает так, потому что это нечестно. Он не может перекрыть одно насилие другим.  — Марк? — окликает Джинён еле слышно. Марк, хоть и не сразу, но оборачивается к нему, и видит протянутую руку, раскрытую ладонь. Где-то за пределами этой квартиры светит солнце, люди любят открыто и всей душой. Где-то, но не здесь, можно стать счастливым, если только сделать шаг навстречу этому счастью. Сейчас или никогда. Марк вкладывает свою руку в протянутую ему ладонь. Джинён смотрит на улыбку напротив сквозь подступающие к глазам слезы.  — Пойдем, — он тянет Марка за собой в свой мир, обещая за них двоих больше никогда не возвращаться к боли.