любовь во всех её проявлениях.

— Посмотри на меня. Джинён мурлычет что-то себе под нос, склонившись над новомодной раскраской-антистресс. Тщательно выбирает цвета для каждого мелкого элемента, будто готов после повесить результат своей работы в рамочке на стену.  — Ну же, не будь букой, посмотри на меня. Марк прикрывается шутливым тоном, хотя его голос то гляди сорвется на жалобный шепот. Это уже даже не просьба, а мольба о чем-то сокровенном и желанном, но Джинён отчего-то равнодушен к туановским призывам. Марк чувствует себя рыбой в аквариуме, и в попытках достучаться до младшего, он, кажется, вполне может разбить голову о толстое стекло.  — Пак Джинён, ты же не настолько занят, чтобы вот так игнорировать меня. Тебе сложно уделить мне пару минут? Марк ждет. Долго ждет. Молчит и практически не дышит. Где-то глубоко внутри у него все же теплится надежда, что вот сейчас Джинён развернется к нему лицом и, состроив дурацкую счастливую гримасу, скажет что-то невразумительное в свое оправдание. И Марк будет знать, что всё в порядке, поводов для беспокойства нет. Но время тикает, давая понять, что поводы для беспокойства все же есть и их целая масса. Марк наблюдает, как карандаш цвета спелого лимона плавно скользит по бумаге, придавая оттенок цветку, одному из десятка в букете. Ромашки. Полевые ромашки. Любит? Не любит?  — Вот так, значит, да? — Марк готов плеваться ядом, но толку-то? У Джинёна, по всей видимости, на него иммунитет, — Что я тебе сделал, скажи? Ответом становится предсказуемая тишина. Карандаш продолжает закрашивать серединки цветков, наполняя их жизнью. Марку хочется переломать все цветные карандаши. Значит, не любит. Внутренние тревоги Марка сменяются на отчаянную злость — в душе начинает бушевать ураганный ветер. Сил уже нет молчать и ждать, пока судьба и Джинён будут благосклонны к нему. Он срывается со своего места и, в один скачок, словно дикий кот, преодолевает расстояние до джинёновского стола. Кажется, никогда он еще не был так близок к младшему, и так далек одновременно. Никогда еще не хотелось вцепиться своими холодными пальцами в красивую шею Джинёна. Но Марк ограничивается меньшими жертвами: сметает со стола наполовину разрисованные бумаги и выхватывает из чужой руки карандаш. Всё тот же, лимонно-желтый, как серединки у ромашек. Плюнет или поцелует?  — Променяешь меня, значит, на какие-то дурацкие раскраски? — цветной карандаш в руке Марка выглядит, как оружие. А Джинён вообще никак не реагирует на ураган, бушующий рядом с ним, и это бесит старшего еще больше, — Браво. Просто прекрасный поступок, Пак Джинён. С последней репликой со стола летят остатки карандашей, некоторые личные вещи Джинёна и, кажется, их, до этого вполне стабильные, отношения. Всё-таки плюет, причем прямо в душу. И Марк уже заранее знал, что Джинён не промахнется.

***

Старший пьет то, что покрепче, хоть и затуманенным разумом осознает, что нельзя. К черту. Всё к черту. Рядом кто-то постоянно мелькает, пытаясь отобрать у него стакан с напитком, название которого он уже не помнит. А потом этот кто-то даже решается утащить его из общей гостиной в спальню. Руки у человека сильные и теплые, и тот, кажется, знает, когда Марк споткнется, в какой момент его нужно подловить.  — Эй, ну я же никому не мешаю! Возражения, очевидно, не принимаются, и именно поэтому через пару мгновений, которые проплывают перед ним, будто вечность, Марк оказывается на своей кровати, предусмотрительно кем-то расправленной.  — Лежи спокойно, — командует чей-то далекий голос. Марк прикладывает последние силы для того, чтобы перевернуться на спину и посмотреть, кто же этот ночной герой, спасающий его от алкоголя и беспросветного одиночества. Джинён. В идеально выглаженной футболке, которую старший успел помять, в синем кардигане и серых брюках. Снимает с него ботинки с таким лицом, словно находится на каком-то официальном и очень важном мероприятии. Джинёна хочется растрясти, спровоцировать его на что-то хорошее. Он ведь изнутри светится, но почему-то отчаянно сдерживает этот свет, будто экономит. Марк знает, какими лучистыми могут быть его глаза, как звонко и заливисто он умеет смеяться. Но всех этих моментов ничтожно мало. Настолько мало, что Марк готов просить, нет, даже требовать больше.  — Джинён, почему ты такой? — у старшего словесное недержание после перебора с алкоголем, и он выдает мысли, не успевая их редактировать, — Знаешь, как я устал? Устал смотреть на тебя щенячьими глазами, надеясь, что ты погладишь меня по голове. Устал цепляться за тебя при любой возможности. Устал всегда обнимать первым. Я выгляжу полным дураком. Мальчишкой, который зависим от человека, даже не смотрящего в его сторону. А еще эти чертовы ромашки…  — Поднимись, пожалуйста. Джинён тянет Марка на себя, стараясь поставить его на ноги. Конечно же, он не позволит спать ему в одежде. Это его забота. Какая-то извращенная, но забота.  — К сердцу прижмет или к черту пошлет? — бормочет Марк, маяча в опасной близости перед лицом младшего. Джинён до невозможности красивый. Даже когда сурово хмурит брови. Когда кусает пальцы, размышляя о чем-то или нервничая. И особенно когда улыбается. И будь они прокляты, эти ромашки.  — Я тебя люблю, ты в курсе? Марка бьет по ушам электрическим разрядом, он разом трезвеет и теряет дар речи. Он присаживается на кровать, боясь, что ноги вот-вот перестанут его слушаться, причем совсем не из-за алкоголя. А Джинён остается невозмутимым, будто ничего не говорил вовсе. Он аккуратно складывает футболку, которую секунду назад снял с Марка, и кладет ее на ближайший стул. Но его сердце предательски стучит быстро-быстро. Тук-тук, тук-тук.  — Я еще не научился делиться теплом. Это сложно. И Марку вдруг кажется, что он был слеп всё это время. Не разглядел, что лед оттаивает, но очень медленно. Нужно было просто подождать еще пару десятков объятий. В конце концов, он безмерно рад обнимать Джинёна по собственной инициативе. И Марк, глядя на, как и всегда прекрасного, младшего, понимает, что готов принять его любым: взвинченным, подавленным, бунтующим, временами безразличным и суровым с виду. Всё это напускное. За этим прячется сокровище, которое однажды Марку все же повезло заметить.  — Иди ко мне, — в первый раз за долгое время произносит не Марк, а Джинён, и раскрывает руки для объятий. Марк охотно ныряет в Джинёна с головой. А ромашки, оказывается, всегда ему врали.