любовь во всех её проявлениях.

— Джексон, вставай! Джекс, вставай, говорю, иначе мы в аэропорт опоздаем! — Джебом словно ураган врывается в комнату, в которой живут Джексон и младшие. Бэма и Югёма, на удивление, в кроватях уже нет, а вот Ван до сих пор нежится под одеялом. Джебом застывает на пороге, любуясь открывшимся перед ним видом. На Джексона ласково ложатся теплые лучи майского солнца, проникающие в комнату через незашторенное окно, а сам Ван лениво потягивается, пытаясь отогнать остатки сна. Лидер аккуратно присаживается на край кровати, так, словно на самом деле не собирается будить китайца, который и без того слишком много времени провел в кровати. Просто Джебом знает, что долгий сон для Джексона — это редкая роскошь. Лидер касается высветленных волос на макушке Вана и ерошит их ладонью, не скрывая при этом улыбки.  — Спящая красавица, проснись, — Джебом пытается стянуть с Джексона одеяло, но тот так мило сопротивляется и тянет его обратно на себя, что лидер сдается, — Ну, Джекс, вставай же. Просьбы Джебома звучат совершенно неубедительно. Джексон чувствует эту брешь в суровом образе лидера и пользуется моментом.  — Можно мне еще 5 минут полежать? — глаза Вана медленно открываются, и Джебом, столкнувшись со щенячьим взглядом, понимает, что сопротивляться будет бесполезно, что бы Джексон ни придумал, — А лучше полежи со мной, пожалуйста. Джексон цепляется пальцами за рукав джебомовской толстовки и в этом жесте столько тепла и потребности быть ближе, что лидер беззвучно крошится от обрушившихся на него нежных чувств. Раньше такого не случалось. В начале их знакомства Джебом всегда пресекал попытки Джексона забраться дальше границы дозволенного. А когда однажды Вану удалось пролезть в личное пространство лидера, тот откинул его так далеко, что будь на его месте кто-то другой, то он бы ни за что добровольно не полез к Джебому. Но то был Джексон. Он вернулся и не раз. Кажется, чем сильнее Джебом его отталкивал, тем ближе Ван старался к нему подобраться. «Какой же ты упрямый», — подумал про себя Джебом, прежде чем позволить Джексону как-то раз поцеловать себя в щеку на ночь. Лидер и подумать не мог, что когда-то допустит в свой адрес такие нежности и, более того, что когда-нибудь ему всё это будет доставлять удовольствие. Но об этом он никогда никому не скажет. Как и о том, что в один пасмурный день расплакался, обнимая простуженного и расстроенного Джексона. Когда Джексону было больно, Джебому было больно вдвойне.  — Ты же видишь, что я уже оделся. Кто же ложится одетым в постель? — сопротивление Джебома слишком слабое. Гораздо слабее магнетизма Джексона.  — Пожалуйста, — мурлычет Ван, и лидер в то же мгновение стягивает с себя толстовку и укладывается рядом, — Видишь, как всё просто. И зачем нужно было так долго ломаться? Джебом, если бы со стороны Джексона не было стены, столкнул бы его с кровати под зад ногой.  — Айщ, ты мелкий…  — Давай полежим в тишине, хён, — Джексон прикрывает лидеру рот ладонью и тот еще несколько секунд мычит что-то невразумительное, а потом затихает. Джебома всегда захлестывают волны восторга, когда Джексон называет его хёном. Вообще-то Ван часто болтает какую-то ересь, за которую другим Джебом бы отвесил пару подзатыльников, но с Джексоном он так не может. Джексона хочется помиловать больше, чем казнить, даже если он ведет себя как идиот и всех выводит из себя. «Эй, чувак, всё будет хорошо, переставай грузиться», — из уст Джексона это звучит, как самое настоящее утешение, а для лидера и вовсе как профессиональная психологическая помощь. А еще Джебом убежден, что Джексон способен заражать людей своим настроением, иначе как объяснить то, что Джебом не может сдержать улыбки даже в самый свой поганый день, стоит только Джексону улыбнуться?.. Джебому хорошо до мурашек. Хорошо вот так лежать и притворяться спящим, на самом деле разглядывая любимые черты лица напротив. Он касается плеча Джексона и понимает, что кожа у него горячая даже там, где он не прикрыт одеялом. Руки у Джебома холодные, поэтому Ван дергается, как от удара током. Пару секунд смотрит на лидера в упор, а потом улыбается своей самой очаровательной улыбкой. Джебом, кажется, готов пролежать в этой кровати целую вечность. Несмотря на то, что жарко, как в печке. Несмотря на дела и на то, что сердце колотится, как бешеное. Лидер уверен в Джексоне больше, чем в себе самом. Он знает, что в Ване есть непрогибаемый стержень, и что Джексон может со всем справиться сам. Но почему-то именно его он ищет всякий раз глазами во время столпотворений. Именно за его душевное равновесие он переживает больше всего. — Не хочу вставааать, — ворчит Джексон, как бы между делом обнимая лидера за талию, — Не хочу выходить на холод.  — Джекс, ты чего, май на дворе, тепло же, — Джебом приобнимает Вана за плечи. Реальность снова ускользает от него: всё, что он чувствует — это дыхание Джексона у себя на шее.  — Вот зануда. Ты должен был сказать «ничего страшного, Джексон, я согрею тебя», — и Ван, как обычно это бывает, смеется над своей же шуткой. Его смех заливистый и громкий. Джебом счастливо улыбается и незаметно прижимает Джексона ближе к себе. Джебом никогда никому не признается, что для него Джексон исключительно красивый. И никогда не озвучит почти прописную для себя истину: прекраснее всего в Джексоне — это его душа. Просто он давно уже считает Джексона своим. И это не поддается объяснению. И, само собой, он никому не скажет, что сильно и по-настоящему любит этого парня.