We'll Cast Some Light

// 2015. Всё заканчивается тем, что Чонин подписывает «Кусочки Парижа», вручает его Кёнсу, и они покидают книжный магазин, через какое-то время оказываясь в уголке города, где Кёнсу никогда не был. Он молча проходит за Чонином через низкую, узкую, грязную дверь. Внутри оказывается не лучше. Кёнсу не может понять, является это помещение баром или клубом. Огни над головой горят синим, зеленым и розовым, а в середине зала — танцпол, где никто не танцует. За стойкой стоит ди-джей и качает головой в такт медленной песне. Чонин ведет Кёнсу за диванчики, по ходу маша бармену рукой. — Что это за место? — спрашивает Кёнсу, рассматривая потрескавшиеся стены. На них в хаотичном порядке развешаны плакаты с отклеившимися уголками. — Знаешь, чем занимаются люди в воскресенье утром? Спят. Или ходят в церковь. Чонин лишь дарит ему дерзкий взгляд. К ним подходит бармен и ставит перед ними две чашки чего-то одинакового, несмотря на то, что они ничего не заказали. — Вот так ты приветствуешь меня? — наиграно дуется Чонин. Его прическа изменилась. Теперь его волосы зачёсаны назад, подальше ото лба, и Кёнсу рассматривает острые линии его челюсти. — Как грубо, хён. Какое-то время Кёнсу сомнительно смотрит на напиток, стоящий перед ним. Он прикасается к краю чашки кончиками пальцев. «Маленький мир» лежит у него на коленях, тяжелый и твердый, и Кёнсу задается вопросом, решит ли он хотя бы пролистать его. Но в фотографиях Чонина всегда было что-то такое… они были слишком личными. Кёнсу чувствовал себя так, словно заглядывает в его душу. — Париж, да? — как бы невзначай говорит Кёнсу. Он никогда не был в Европе. Для него она казалась местом, о котором можно лишь мечтать и лелеять эту мечту. Но опять же, для Кёнсу Чонин был точно таким же. — Понравилось? Чонин держит свой стакан, взбалтывая жидкость. — Посмотри фотобук и узнаешь. Кёнсу поднимает стакан и делает глоток. Газировка. Разбавленная. - Ты знаешь, я не буду. Я… — он складывается пополам, а из горла вырывается кашель. Сильный кашель, который Кёнсу не может подавить. Он утыкается лицом в колени и подносит руки ко рту. Он чувствует мягкость лепестков азалии на ладонях, а потом мнёт их в кулаке и кладет в карман ветровки. Чонин смотрит на него своими большими черными глазами, нахмурив брови, и Кёнсу хочется разгладить складку между ними большим пальцем. — Ты болеешь? — спрашивает он. Кёнсу отмахивается. Он знает, как после кашля побледнело его лицо, и он надеется, что Чонин не заметит этого под тусклым светом. — Просто сильный кашель, — Кёнсу пожимает плечами. Он чувствует кровь на языке и быстро запивает её содовой. — Это всё потому, что ты вернулся в страну, у моего тела аллергия на тебя, — он ждёт, когда Чонин засмеется, но тот этого не делает. Чонину не кажется это убедительным, и Кёнсу понимает, что даже спустя столько лет они не задают друг другу много вопросов. Это либо к лучшему, либо к худшему. — Я читал «Лабиринт», — через некоторое время говорит Чонин. Его взгляд неуверенный. Он не смотрит на Кёнсу. Впервые за последние полчаса Кёнсу хочется узнать, почему Чонин вернулся из Европы, резко и без предупреждения, так же, как он и уехал, хотя Кёнсу не позволяет себе вспоминать это. Но, должно быть, за грустным взглядом Чонина скрывается какая-то история, думает Кёнсу. — Неужели? — Да, — бормочет Чонин. — Он совершенно отличается от того, что про пианиста. Словно… ты писал это, когда был под чем-то или что-то вроде того. — Разве это плохо? — фыркает Кёнсу. — Ты действительно был под чем-то? — Чонин выгибает бровь. По мнению Кёнсу, в «Лабиринте» не было ничего интересного. Речь шла о мужчине лет сорока, плутающему по метафорическому лабиринту жизни и любви. Но это правда — стиль написания был непривычным и авангардным, порой очень странным, но, как выразились критики, «его живые герои сделали этот роман величайшим в нашем поколении». И Кёнсу ушёл из офиса Чунмёна сразу же, как только они прочли рецензии. Они были такими глупыми. Для Кёнсу этот роман был лишь напоминанием о поздних вечерах, пиве и разговорах, которые хотелось забыть. — Всего лишь под алкоголем, — отвечает Кёнсу. Через некоторое мгновение Чонин склоняет голову. Его глаза бегают по Кёнсу, но тот старается не встретиться с его взглядом. — Ну, над каким романом ты работаешь сейчас? — спрашивает он. — Я только начал третью главу, так что даже не проси прочесть что-нибудь, — холодно отвечает Кёнсу. Чонин облокачивается на уродливую красную обивку дивана и скрещивает руки. — У, колючка, — дразнит он, — тогда хотя бы скажи мне, о чем он. Кёнсу поднимает под столом ногу и бьёт Чонина, но тот зажимает его ногу обеими лодыжками и ухмыляется. Кёнсу хмурится и пытается выдернуть ногу, но безуспешно. Их лодыжки перекрещиваются, и Кёнсу фыркает. — Главный герой возвращается в свой родной город и влюбляется в кого-то, кто путешествует по миру, — тихо говорит Кёнсу. Его голос прячется под звуками разговоров, музыки и стуков бокалов на фоне. Когда он смотрит на Чонина, он видит, что его губы размыкаются, словно он хочет что-то сказать, но потом останавливается. Кёнсу пользуется моментом и освобождает ногу. Он всё еще чувствует фантомное тепло от ноги Чонина. — Это всё, на что ты способен? — давит Чонин. Его глазам недостает их игривого блеска. Чонин проводит рукой по своим недавно стриженым волосами, и они ложатся обратно на своё место. Грудь Кёнсу сдавливает внезапная, сильная боль, и он кашляет цветами в ладони, быстро пряча их. — Речь идет о мужчине, который любит другого, но тот не уверен, любит ли он его в ответ, — Кёнсу закусывает нижнюю губу. Над их головами светятся разноцветные огоньки. Розовый сменяется зеленым, синим, а затем обычным тускло-бледным. Ди-джей прекращает играть музыку и уходит со сцены на перерыв. В ушах звенит тишина. — Звучит романтично, — и Чонин подносит стакан к губам. — Я собираюсь убить главного героя, — говорит Кёнсу. — Так что он никогда не узнает ответ на этот вопрос. — Тогда это еще более романтично, — слабо улыбается Чонин, поднимая стакан, хоть Кёнсу и не знает, за что тот пьет. Когда Кёнсу вдыхает, воздух кажется горячим и сухим, и он засовывает руки в карманы, сопротивляясь головокружению. — А тому нравятся девушки что ли? — снова звучит голос Чонина. — Что? — Кёнсу непонятливо моргает. Лепестки ласкают тёплую кожу рук Кёнсу. Чонин смотрит на Кёнсу взглядом, который выражает одновременно всё и ничего. Я произведение искусства, хён? — Почему тот мужчина не любит другого? — спрашивает Чонин. Он смахивает волосы со лба, и Кёнсу не может отвести взгляд. Не может оторвать глаз от гладкой формы лица Чонина. От его длинных пальцев. Его губ. Нежное мерцание ламп над ними лежит на кончиках его ресниц. Так или иначе, с Чонином всё заканчивается именно так, думает Кёнсу. Так или иначе, он всегда оказывается в его плену. Кёнсу сжимает лепестки цветов, сглатывая. Почему тот мужчина не любит другого? — Я не знаю, — говорит Кёнсу. - // 2013. Зима проходит, и весна вступает в свои права. К тому времени, как подкрадывается лето, Кёнсу находит себя в квартире Чонина чаще, чем хотелось бы признать. Чонин живет ближе к суете, а его сосед гораздо громче и оживленнее ведет себя по ночам. Сама квартира небольшая и со странной обстановкой. В ней есть только один диван, стоящий перед телевизором, потертый и пролежанный. Кухня простая — в ней нет обеденного стола, а на окнах нет занавесок. Но пустота там не ощущается. Всё внимание приковывает гладкий черный рояль с открытой крышкой, который стоит прямо перед входом. Одним субботним днём Кёнсу сидит на диване Чонина с ноутбуком на коленях. В квартире не так холодно, как хотелось бы Кёнсу. Вместо этого Чонин предпочитает «экономить энергию» и разгуливает без рубашки. — За два часа ты так и не сдвинулся с этого места, — с кухни кричит Чонин. Он бросает в кастрюлю рамён, и Кёнсу чувствует его запах. Свет от экрана ноутбука начинает резать глаза, но Кёнсу лишь смаргивает сухость. — Я редактирую последнюю главу. — Она готова? — Чонин выключает плиту и подходит к дивану с тарелкой в руках. — Могу я прочесть? — Конечно же нет. Чонин гудит и начинает шумно хлебать рамён. Он не предлагает Кёнсу, но Кёнсу знает, что тот оставил ему немного, потому что кастрюля стоит на плите. Кёнсу не может точно сказать, как они дошли до того, чтобы обитать в личном пространстве друг друга. Но каждый раз, когда он входит в ванную Чонина и видит свою зубную щётку в его стаканчике, это заставляет его задуматься, нравится ли ему видеть кусочки себя в жизни Чонина или всё это дерьмо пугает его. Кёнсу закрывает крышку ноутбука и трёт глаза. Он подъедает немного рамёна из тарелки Чонина, когда тот уходит и возвращается из спальни вместе со своей камерой. Он включает телевизор и оставляет новости, затем садится на диван рядом с Кёнсу и принимается возиться с большим чёрным объективом, который кажется Кёнсу куском незнакомой техники. Но Чонин с особой легкостью настраивает и подключает вспышку. Это словно смотреть, как кто-то собирает кубик Рубика, чистый пример моторной памяти. По телевизору идут новости о мире шоу-бизнеса. Визгливый голос ведущей раздражает, но Кёнсу в принципе считает сплетни в новостях раздражающими. Он медленно мешает рамён палочками и смотрит на поднимающийся пар. — Они встречаются? — громко говорит Чонин, и Кёнсу поднимает глаза на экран. — Ничего себе, я бы никогда не посчитал тебя фанатом айдола, господин Пианист, — язвит Кёнсу, тыкая лапшу палочками и дуя на горячий бульон. — Серьезно? Хочешь сказать, что в молодости никогда не мечтал об айдолах, хён? — Да. — Я тебе не верю, — утверждает Чонин. Кёнсу закатывает глаза. — Мой лучший друг был стажером, а мне такая деятельность не подходит. Он слушает раздражающую ведущую, которая рассказывает об отношениях пары, и подносит тарелку к губам. Бульон горячий и обжигает его язык. Чонин сдувает с объектива пыль, закрепляя его на камере. — Ну, я думаю, что Ким Тэён и Бён Бэкхён — отличная пара. На экране Бэкхён изящно обнимает Тэён за талию. Вспышки камер освещают их лица, пока пара шагает по красной дорожке на премьере фильма, в котором они снялись в прошлом году. Кёнсу помнит эту ночь, потому что именно тогда Бэкхён порвал с ним. Или что-то типа того. Когда новостная тема сменяется, Кёнсу пихает лапшу в рот. — Я тоже так думаю, — говорит он. - // той же ночью В конечном итоге вечер заканчивается просмотром голливудского боевика на DVD в спальне, и большую часть времени Кёнсу критикует скудность сюжета и повествование. Чонин утверждает, что люди смотрят боевики не ради сюжета. — Очевидно, что всё дело в сценах драки, — объясняет он, подняв камеру и делая снимок чего-то — чего, Кёнсу не знает, потому что он уже в полудреме и не обращает на Чонина никакого внимания, — взрывах и хлещущей крови. В состоянии полуночного бреда они перескакивают с корейского на английский. Кёнсу морщится. — О, верно. Я забыл, что искусство это визуализация, — язвит он, и Чонин легко пихает его в живот. На самом деле, это больше щекотно, поэтому Кёнсу неосознанно смеется, растягивая улыбку до ушей, и видит, как Чонин снова поднимает свою камеру. Затвор щелчка. Чонин улыбается. — Мне пора домой, — вздыхает Кёнсу, сползая с кровати, — скоро перестанут ездить автобусы. Чонин кивает и убирает камеру. Кёнсу выходит в гостиную и собирает сумку, аккуратно кладя ноутбук на место. Кёнсу задевает сумкой журнальный столик, и с его края падает кипа бумаг. Он наклоняется, чтобы поднять их, и хмурит брови, видя китайские иероглифы. Эти бумаги — письма. Первые несколько еще незакончены, но на каждом по-английски написано: «Лу Ханю». Дальше Кёнсу не понимает, потому что всё написано по-китайски. Он смотрит в низ листа, где написано по-корейски. Но среди этих слов нет того имени. Чонин появляется в гостиной и смотрит на бумаги в руках Кёнсу. — Кто такой Лухан? — спрашивает Кёнсу. Он кладёт письма и закидывает сумку на плечо. Его вопрос звучит обыденно. Лицо Чонина ничего не выражает, но Кёнсу видит, как напряжена линия его плеч. Проходит некоторое время, прежде чем Чонин отвечает. Его взгляд отдаленный, думает Кёнсу. Словно хоть он и стоит перед ним, но мыслями он где-то далеко. — Друг, — отвечает Чонин. — Из Китая. Когда я снимал «Маленький мир: Пекин», — Кёнсу лишь кивает и идёт к двери. Затем надевает обувь и, прощаясь с Чонином взмахом руки, уходит. Город через окно автобуса кажется лишь размытыми полосами. Кёнсу думает о смешанных красках на полотне. Но, опираясь головой о стекло, больше всего Кёнсу думает о чёрных глазах Чонина, бездонных, словно океаны чернил. В которых можно утонуть. - // Январь 2016. Однажды телевизор сообщает Кёнсу о том, что тот умирает. Никто еще не знает, с чего это началось. Пальцы Кёнсу зависают над клавиатурой. Он смотрит новости, где один за другим сменяются кадры людей с кровавыми цветами из их горла. Это вспышка, вещают они. В Японии этому дали название. Ханахаки. Кёнсу выключает телевизор и заканчивает писать главу. - // 2014. Чанёль приезжает в Сеул на неделю, и Кёнсу начинает свой второй роман под названием «Лабиринт». Как и всегда, когда Чанёль возвращается, он устраивает хаос в квартире Кёнсу и сует свой нос в каждый угол его скромного жилища. Они стоят бок о бок на кухне и готовят завтрак. Чанёль возится с яичными белками на сковороде, пока Кёнсу неодобрительно наблюдает. — О, поджарилось. Я уберу за собой, хорошо? — он выкладывает яичницу на тарелки. Кёнсу добавляет большую порцию кимчи, потому что Чанёль никогда не ест её в Нью-Йорке, только когда приезжает сюда. Чанёль спрашивает Кёнсу о его новом романе, и Кёнсу отвечает односложно, пока не заходит его мать и не здоровается с Чанёлем. Чанёль ладит с мамой Кёнсу, и та любит Чанеля, наверное, даже больше, чем она любит Кёнсу. — Я слышала, твои картины отлично продаются, — говорит она ему на английском, так что Чанёлю не приходится напрягаться со своим плохим корейским. Кёнсу приносит чай. Он позволяет матери заварить его, потому что она делает это с большим изяществом, чем Кёнсу. Чанёль склоняет голову и берет из её рук чашку. — Ах, ну, мне просто везет, — говорит он. — Можно открыть кучу возможностей, когда знаешь, где искать. Она улыбается. Ей нравится такое. Кёнсу закатывает глаза, а Чанёль шевелит бровями. Как всегда обаятелен. — Как у тебя дела? — спрашивает она. — Всё еще рисую. Помогаю одному моих знакомых профессоров преподавать в университете, — отвечает он. — Но у меня еще есть некоторые дела. Меня попросили расписать стену в моем городе. — Ох, правда? Зачем? — Я думаю, что это некий протест граффити, — он поворачивается к Кёнсу и хмурится. — Кстати, о моих рисунках, что-то я не вижу у тебя на стене мою картину. Кёнсу глотает чай и сжимает губы в улыбке. — Руки пока не дошли повесить. Мать Кёнсу ругает его за грубость, и вместе с Чанёлем они подшучивают над его угрюмостью. И Кёнсу позволяет им. Его мать не остается на обед, отмахиваясь кучей работы, и Кёнсу провожает её. Чанёль идет на кухню, чтобы разморозить скумбрию, и мать Кёнсу слегка тянет его за рукав свитера. — Чанёль так вырос. Разве он был таким высоким? — непринужденно говорит она, пока Кёнсу помогает ей надеть пальто. Она говорит по-корейски, что странно, потому что всё утро они разговаривали на английском. — Да, наверное. — Он очень обаятельный. — Ага. — Очень милый. Кёнсу пожимает плечами. — Талантливый и успешный. И это не только в искусстве, — продолжает она, и Кёнсу слышит, как понижается тон её голоса. Это словно когда он берет её на шопинг, и она протягивает рубашку с объяснениями, почему хочет купить её. — Думаю, это не так, — говорит Кёнсу. — Позови меня на ужин, прежде чем он уедет, хорошо? — Конечно. Она задерживается в коридоре. — Он… очень нравится мне, Кёнсу, — она поднимает глаза, и Кёнсу напрягается под её пристальным взглядом. Между ними возникает пауза, короткая, но ощутимая. Кёнсу слышит своё сердцебиение. — Я… имею в виду… что одобряю его. Вот что я хочу сказать. Кёнсу пристально смотрит на неё, слишком пристально, и задается вопросом, как давно она знает. Он в панике ищет осуждение в её глазах. — Всё не так, — говорит он. — Не так? Я полагаю, ты специально как безумный изучал искусство и историю искусства в колледже. Ты не тот человек, кто будет тратить время на то, в чём он заинтересован. — Всё не так, — но в какой-то степени его мать права. Кёнсу научился не рассчитывать на то, чего у него никогда не будет. — Думаю, я знала еще со времен Бэкхёна. Когда в старшей школе вы стали лучшими друзьями, я заметила нечто особенное. — Мы с Бэкхёном не… — Я знаю. Конечно, — кивает она и дарит ему взгляд, который говорит о том, что она думает иначе. — У него милая девушка. Но тебе никогда не хотелось завести себе её. У тебя никогда её не было. Мог бы просто так и сказать. — Это… всё не так… — Доверяй людям чуть больше, Кёнсу. Ты держишь всех на расстоянии, — говорит она. И очень нежно, словно боясь сломать, она прикасается к его щекам кончиками пальцев. Они не слишком близки, поэтому это смущает, и такие действия новы для Кёнсу, но его сердце всё равно трепещет. — Разве тебя не душит всё время жить в страхе? Ты никогда не узнаешь, что можешь упустить, если не дашь людям шанс. - // 2013 В середине недели Кёнсу входит в незапертую квартиру Чонина только для того, чтобы найти её еще в более глубоком состоянии хаоса, чем она обычно бывает. Верхняя крышка рояля закрыта, а на самом рояле и под ним валяются различные предметы одежды. На кухонной плите без присмотра оставлена кастрюля с кипящими спагетти. Кёнсу хмурится и выключает газ. Подойдя к дивану, он деликатно убирает пару женских трусиков, а затем ставит свой ноутбук на журнальный столик. Дверь в спальню Чонина заперта, но сквозь стены просачиваются едва различимые звуки. Кёнсу идет обратно на кухню и включает вытяжку на всю, а затем заканчивает приготовление соуса для давно забытых макарон. Через несколько минут открывается дверь. Из комнаты выходит Чонин в своих домашних спортивных штанах и футболкой, переброшенной через плечо. За ним на кухню босиком следует девушка с копной мягких каштановых волос. — Прости, хён, я потерял счёт времени, — он садится за стойку, надевая футболку. Затем хлопает по стулу рядом с собой. Девушка садится рядом с ним. Она очень красивая, даже без макияжа, думает Кёнсу. Она обнимает себя за плечи, когда Кёнсу поворачивается, чтобы посмотреть на неё. Кажется, на ней нет ничего, кроме длинной рубашки, которая, вероятно, принадлежит Чонину. — Спасибо, что закончил готовку, — добавляет Чонин, когда Кёнсу берет из шкафчика три тарелки. Брови девушки приподнимаются, но она ничего не говорит. — Ты оставил плиту включенной, тупица, — Кёнсу дарит Чонину сердитый взгляд. — Ох. Виноват. Кёнсу кладет спагетти на тарелки и ставит перед ним и девушкой. Она улыбается, когда Кёнсу протягивает ей вилку. — Извини, если бы я знал, что ты здесь, я бы принёс с собой что-нибудь еще, — говорит ей Кёнсу и накручивает спагетти на вилку, — бутылку вина или рисовые пирожки. Она приоткрывает рот и в смятении смотрит на Кёнсу. — Ох… это… очень… всё нормально, — она переводит взгляд на Чонина, а затем обратно, — извини, что я одета так неподобающе. — Как грубо со стороны Чонина не представить нас, — Кёнсу поджимает плечами. — Кёнсу-хён, это моя девушка Сучжон. Сучжон — это Кёнсу-хён. Он писатель, — улыбается Чонин. — Писатель? — она выглядит удивленной или озадаченной, Кёнсу не уверен. — Это невероятно. Чонин не особо дружит с литературой. — Я муза Кёнсу-хёна, — услужливо отвечает Чонин. Он двигает бровями, но Кёнсу игнорирует его. — Он никогда не говорил о тебе, Кёнсу-щи, — Сучжон вытирает салфеткой соус с губ и дружелюбно усмехается. — Ну, а он рассказывал мне о тебе, — совершенно спокойно отвечает Кёнсу. Так или иначе он не чувствует никаких различий между этим и тем, когда Чанёль впервые представил ему Нану, или когда он ужинал с Ким Тэён в квартире Бэкхёна. Когда Кёнсу бросает взгляд на Чонина, тот опускает взгляд в свою тарелку. — Мы не друзья, так что не будем обо мне, — с этими словами Кёнсу смеется, и Сучжон смеется вместе с ним, - рад, наконец, познакомиться с тобой. Чонин говорит, что мы должны поладить. — М? — Он имеет в виду, что мы оба колючки. — Вот так он описал меня? — хмыкает Сучжон. Чонин строит беспомощное выражение лица. — Хён, — скулит он, а Сучжон бьет его в плечо. Это не игривый или ласковый удар — она словно в самом деле хочет сделать ему больно; Кёнсу оценивает это и смеется. Когда они расправляются с едой, Чонин и Сучжон занимают диван. Они спорят о телеканале, когда Кёнсу берет свой ноутбук и идет на кухню. Сучжон пытается сказать ему, что он может работать на диване рядом с ними, если он хочет, но Кенсу лишь качает головой и благодарит её. Позже, когда Чонин уходит в душ, Сучжон идет на кухню, чтобы заварить кофе.  — Получается, сейчас ты работаешь над книгой? — говорит она и включает кофе-машину. Кёнсу отрывает взгляд от экрана. Сучжон приседает, чтобы осмотреть шкафчики, а затем хмурится. — Верхний правый рядом с холодильником, — жестом указывает Кёнсу. Девушка с неохотой подходит к холодильнику и открывает шкафчик. В нем у Чонина спрятаны всевозможные виды кофе, которые время от времени крадёт Кёнсу. — Спасибо, — говорит она, насыпая несколько столовых ложек в кофеварку. Девушка молчит в течение нескольких минут, и Кёнсу уже собирается ответить на её вопрос, когда она снова заговаривает. — Ты хорошо ориентируешься на кухне. — Я прихожу сюда чаще, чем нужно. — Писать? — Почти. — Почему? — она мягко смеется. — Здесь такой бардак. — Да, — говорит Кёнсу, — но у себя дома мне скучно. Не могу так писать. — А. Изменение обстановки и всё такое? — она закрывает крышку кофеварки и включает её. — Это помогает мне больше думать, — Кёнсу смотрит на экран и читает последнее предложение. Он переписывает одну и ту же сцену второй день подряд. — Кроме того, он твоя муза? — голос Сучжон вырывает его из мыслей. — Он сам провозгласил себя так. — Я верю тебе, — она игриво улыбается и прислоняется к холодильнику. На ней нет никаких штанов, но это, кажется, не волнует её. — Хочешь кофе? — Конечно, спасибо. — Знаешь, я терпеть не могу, когда Чонин не рассказывает о своих друзьях, — она наливает ему кофе и протягивает чашку, — или даже о себе. — Мы не друзья. Её руки неподвижны, а вода всё льется. Кружка почти переполнена. — Почему ты говоришь так? — она долго смотрит на него. Кёнсу ждет, когда она отведет взгляд, но она будто пытается запомнить рисунок его зрачков. Кёнсу первым прерывает зрительный контакт. — Как давно вы встречаетесь? — спрашивает он. — Примерно полгода. Но мы знаем друг друга уже несколько лет, — отвечает Сучжон. Затем она берет ложку и отмеряет молоко, сливки и сахар. — Наши семьи дружат, — она замолкает и хмурится. — Точнее наши мамы дружат. Но Чонин всегда был… — Понятно, — говорит Кёнсу, потому что, кажется, она не знает, как закончить фразу. — Послушай, Кёнсу-щи. — Просто Кёнсу. Она подносит кружку к губам, но не пьет. Пар ложится на её кожу. Девушка на мгновение закрывает глаза, но тут же открывает их. Что бы она ни хотела сказать, кажется, она передумала. Когда она снова заговаривает, её голос звучит мягко. — Не друзья, да? Она не смотрит на него. Кёнсу задается вопросом, не разговаривает ли она сама с собой. Он понимает её слова только потому, что читает их по её губам. — Я нашла какие-то письма в его спальне, — говорит она. Кёнсу пьет свой кофе. Он тает на языке. — Некоторые были написаны на китайском… некоторые были… на корейском. И они были адресованы его старшей сестре. — Ох. И? Она резко бросает на него взгляд. — Он писал своей сестре, Кёнсу-щи. — Просто Кёнсу. — Его сестре, — повторяет она. — Я не знал, что у него есть сестра, — говорит Кёнсу. Сучжон медленно кивает. Вода в душе по-прежнему идет. — Старшая сестра Чонина мертва, — говорит она. Кёнсу давится кофе. Горько и липко. — Она умерла, когда он учился в старшей школе. Кёнсу пытается вспомнить выражение лица Чонина, когда Кёнсу держал письма. Его глаза. Кёнсу помнит его глаза — буря цветов, которые Кёнсу не может расшифровать. — Я хочу спросить его об этом, но не знаю, как… — она облизывает губы. — Прости, я не имела в виду, что хочу попросить об этом тебя. — Всё в порядке. — Кажется, вы не близки с Чонином, — говорит она. — Но его взгляд меняется, когда он смотрит на тебя. По какой-то причине Кёнсу думает о том первом туманном вечере в его квартире. Губы Чонина были на его. Он был на вкус словно чай, и Кёнсу хотел… Всё это иррационально. Сучжон смотрит на него, и Кёнсу отбрасывает эти мысли, словно боясь, что она прочтет их. — Еще там были письма, которые он писал Лу Ханю, — бормочет она, ставя кружку на стол. — Он пишет все эти письма и никогда не отправляет. — Ты знаешь, кто такой Лу Хань? — Кёнсу не знает, почему спрашивает это. Сучжон склоняет голову. Вода в душе выключается. Тихо. Кёнсу вдыхает запах кофе и думает, почему взгляд девушки такой пронзительный. — Думаю, что знаю, — говорит она. Дверь ванной открывается. Сучжон разворачивается и принимается чистить кофеварку. Они не говорят до тех пор, пока Чонин не присоединяется к ним.