We'll Cast Some Light

// 2016. Поздняя весна. Снег всё еще укрывает голые деревья, несмотря на то, что февраль подходит к концу. Мир проходит за окном Кёнсу словно в замедленном движении. Проходит без него. Он заставляет себя встать с постели не потому, что он хочет, а потому что странные цветы в горле говорят, что он должен. Он кашляет азалиями в мусорное ведро, упираясь лбом в раковину. Металл охлаждает его кожу. Ноги Кёнсу ватные. Вчера он не покидал кровать до самого вечера. Чунмён звонит после завтрака. — Не сегодня, хён, — говорит Кёнсу, кипятя воду для чая. — Я приболел. Это не серьезно, не волнуйся. Может быть, в следующий раз. — Тогда я выезжаю, — быстро отвечает Чунмён. Желудок Кёнсу делает сальто. — Приготовлю тебе поесть, — звонок обрывается. — Блять. Он идёт обратно в ванную, причесывается и надевает чистую футболку. Затем брызгает на лицо холодной водой и хлопает по щекам. Не проходит и часа, как раздается звонок в дверь. Чунмён готовит ему целую кастрюлю теплого бульона и овощей. Потом они смотрят сериал, в котором замешаны архитектор и интерн, а так же ужасно прописанные диалоги, но Чунмёну нравится, и Кёнсу не в настроении спорить. — Бён Бэкхён удивительный актер, — говорит Чунмён, скрещивая ноги на диване. Он серьезен. — Кажется, я даже немного восторгаюсь им. — Фу. Почему. Ты знаешь, он мой ровесник. — Это значит, что я не могу быть фанатом? — смеется Чунмён. Кёнсу издает непонятный звук, потянув за воротник футболки. Его кожа горит. — Не такой уж он и классный. — Ты такой ненавистник, — издевается Чунмён, но он выглядит развеселенным. В любом случае, он всегда проигрывал в спорах с Кёнсу. — Не говори о нём дерьмо, пока не узнаешь его. Кёнсу поджимает губы. — Действительно, — он бы засмеялся, но он слишком устал. Позже, когда серия заканчивается, Чунмён отходит в ванную, и Кёнсу переливает для него оставшийся суп. Ванная. Кёнсу роняет пустую кастрюлю, и она крошит мраморную плитку под его ногами. Горло сжимается. Он несется по коридору. Слишком поздно. Дверь открыта. Чунмён сидит на корточках у мусорного ведра и мягко сжимает пальцами розовый лепесток азалии. Его кончики окрашены тёмным и покрыты коркой засохшей крови. — Ты… — слова резко разбиваются. Чунмён прислоняет руку ко рту и смотрит на Кёнсу, его взгляд тяжёлый и резкий. Кёнсу молчит. Чунмён оседает на холодном полу ванной. - — Ты умираешь. Чай в заварнике остыл. Кёнсу подносит чашку к губам и думает о том, как эти слова звучат вслух. Не так уж и странно, решает он. Взгляд Чунмёна пронизывающий и отчаянный. Он снова повторяет, на этот раз громче. Кёнсу кивает. — Да, умираю, — отвечает Кёнсу. Он не совсем уверен, что произойдет после этого. Чунмён не уходит спустя час. Он молчит. Затем он трясёт Кёнсу за плечи, пока чашка из рук того не падает на пол и не разбивается. Чунмён не злится. И это странно, думает Кёнсу, словно разум застыл. Он лишь продолжает кивать. — Я отведу тебя к чертовому доктору, Кёнсу. Кивок. — Кёнсу. Какого чёрта. Как ты мог… Кивок. Кёнсу не может дать ответ, который ищет Чунмён. Он не знает, как выразить мысли, которые сам не в состоянии понять. Мысли неосязаемы. Они бессвязно плавают вне его сознания. Может, мне было любопытно, хён. Может, я хотел узнать, каково это. Понимаешь. Умирать. Однако Кёнсу не печалится. Кёнсу не жаждет смерти, потому что он ненавидит жизнь. Кёнсу простой писатель с плохой писательской привычкой — зудящее желание понять то, чего понять не дано. - // 2013. — Готов к приключениям? — спрашивает Чонин. Вот так Кёнсу заканчивает свой вечер на башне Намсан в фуникулере. Место заполнено туристами, но в кабинке они одни. На шее Чонина висит камера. Она выглядит тяжелой, но кажется, что Чонин воспринимает её как аксессуар, который завершает его образ. Кабинка кренится вперед. Кёнсу прячет руки в рукава балахона, прислоняясь пальцами прямо к стеклу. Когда он оборачивается, объектив оказывается направленным на него. — Что ты снимаешь? — говорит он. Чонин опускает камеру и несколько раз моргает. — Город, — отвечает он и отводит взгляд. Кёнсу хмыкает. — Ты никогда не катался на фуникулере? — Я часто катаюсь, — говорит Чонин. Свет фонарей отражается в его чёрных глазах. — Хочешь услышать мой секрет? Кёнсу пожимает плечами. — Сеул — моё любимое место для фотографирования. Он наклоняется, чтобы сделать снимок. Кёнсу смотрит прямо ему в объектив. Города прекрасны ночью. Кёнсу любит города именно так — парить над ним, смотреть сверху. Чонин прижимает камеру к лицу, сжав губы в тонкую линию. — Но я никогда не доволен моими фотографиями Сеула, — продолжает Чонин. Он отвлекается, чтобы отрегулировать настройки и снова пытается. Раздается частый звук затвора. — Мне кажется, что у меня нет хороших фотографий для того, чтобы создать фотобук, который бы смог достойно представить это место. Просто посмотри. Кёнсу смотрит. — Тебе знакомо чувство, когда ты смотришь на это? — говорит Чонин. Он кладет руку на стекло, словно пытаясь дотянуться до огней. — Знаешь, как чувствуется искусство? Я не могу запечатлеть это чувство на фотографии. Кёнсу пересекает фуникулер, и теперь они стоят бок о бок, смотря в одно и то же окно. Палец Чонина лежит на кнопке затвора. — Это так же нельзя выразить словами. Чонин сухо смеется. — Означает ли это, что мы оба дерьмовые художники? — Конечно, — отвечает Кёнсу. Он убирает с лица волосы. Чонин смотрит на него, а не на город. — Но только потому, что настоящие художники никогда не удовлетворены своими работами. А если да, — Кёнсу слегка пожимает плечами, — то я не думаю, что они настоящие художники. Может, ты не удовлетворён своими фотографиями Сеула, потому что это твой дом, — говорит он Чонину. — Это значит для тебя больше, чем фотография. Кончик языка Чонина скользит между губ, словно пробуя слова Кёнсу. — Да, — отвечает Чонин. — Больше. В следующий момент Кёнсу неосознанно переводит дыхание, словно зная, что произойдет дальше. Может, он знал. Он не может сказать. Но Чонин хватает его за запястье, притягивая ближе. Они целуются, пока город не исчезает из-под их ног. Пальцы Чонина проскользывают под свитер Кёнсу, лаская его тазовые кости. Кёнсу чувствует, как в его груди горит, словно зажженная спичка против его учащенного сердцебиения. Это чувство напряженного, нарастающего тепла. Яркие линии красного на холсте. Это чувство. Чонин — произведение искусства в его самой абстрактной и разочаровывающей форме. Канатная дорога заканчивается. Руки Чонина задерживаются на бёдрах Кёнсу. Колеблющиеся и тёплые. Кёнсу пытается сглотнуть, чтобы прокашляться, но его язык тяжелый и сухой. Выйдя на свежий воздух, Чонин делает еще несколько кадров, но не смотрит ни на один из них. - Квартира Чонина вновь не заперта, когда на следующей неделе приходит Кёнсу. Он снимает обувь, аккуратно ставит на коврик и шагает внутрь. На этот раз в квартире чисто. Чонин сидит за роялем, голой ступней нажимая на педаль. Шторы закрыты. Плечи Чонина опущены. Кёнсу идёт к окну, чтобы впустить в комнату свет. На кофейном столике он видит письма. — Чонин. Кёнсу кладёт сумку и подходит к роялю. Чонин беспорядочно стучит по клавишам. — Чонин, — снова говорит Кёнсу. — Ты опять писал письма? Чонин скользит пальцами по чёрным клавишам, создавая мелодию, словно грохот колоколов. Затем кладёт руку на бедро Кёнсу, тыкая его во внутренний шов джинсов. — Сучжон порвала со мной. — Ох, — произносит Кёнсу. Его желудок делает сальто, и он вспоминает глаза Сучжон, когда та смотрела на него поверх своей кружки с кофе. Кажется, я знаю. Тепло от руки Чонина разливается по ноге Кёнсу, словно чернила. — Она… — Кёнсу замолкает и нажимает на клавишу рояля. — Это внезапно. — Да, предполагаю, так и есть. — Предполагаешь? — Я не знаю. Его рука не двигается. Кёнсу ёрзает. — Тебе грустно? Сквозь окно пробивается солнечный свет. — Мне грустно от того, что мне не грустно, — через некоторое время отвечает Чонин и закусывает нижнюю губу. Он в последний раз сжимает бедро Кёнсу и встает, выходя из-за рояля. Кёнсу следует за ним на диван. Чонин берет письма с журнального столика и складывает их в стопку. Некоторые из них падают. Он поправляет их вровень с остальными. — Кто такой Лухан? Кёнсу в надежде спрашивает, и его дыхание сбивается. Он не думает, что Чонин ответит ему. Но тот наклоняется и берет одно из писем. — Он заправляет скромным ресторанчиком в Пекине вместе с семьей. Он не намного старше тебя, хотя выглядит молодо, словно цветок, — говорит Чонин. Кёнсу смотрит на форму его губ, как он говорит. Цветок. — Он сказал, что был в Корее. Ему очень понравилось. Он хотел бы вернуться. Кёнсу склоняет голову, запоминая сменяющиеся выражения лица Чонина. У него противоречивый вид отрешенной печали, который люди редко видят, а писатели лишь представляют. Кёнсу глотает. Чонин прочищает горло. — Я сказал, я бы… — его голос ломается, словно на него свалилось слишком много слов. — Я сказал ему, что мог бы… привезти его. Если бы он хотел поехать со мной. Он смотрит на одно из смятых писем. — Он сказал, что желает этого. Кёнсу проводит рукой по бедру. — Ты фотографировал его? — Его нет в фотобуке, — отвечает Чонин. Он облокачивается о кофейный столик и выдыхает, сдувая волосы на лбу. — Я боялся делиться им. — Он смотрит на Кёнсу своими тёмными глазами. — Я всегда боюсь. Кёнсу смотрит на него и думает о ночных огнях города и вагончике фуникулёра, и каким живым он чувствовал себя, но лишь потому, что тени позволяли ему. — Разве мы не все такие, — говорит Кёнсу. Позже, когда солнце начинает садиться, и Кёнсу уже переписал три главы в середине романа, он собирает свои вещи и направляется к двери. Чонин выходит из кухни, прислоняется к стене и наблюдает, как Кёнсу надевает обувь. — Почему ты пишешь письма, которые никогда не отправляешь? Чонин моргает, скрестив руки на груди. — По той же причине, почему ты пишешь рассказы, — говорит он и потирает шею. — Я хочу верить в мир, который не существует. — Но тебе не нравится писательство. — Нет. Я не очень хорош в этом, — он хмурит брови и сжимает большой и указательный палец вместе, словно имитируя щелчок камеры. — Я думаю, фотографии — это мои слова. - // 2016. Еще не так тепло, но Кёнсу уже устраивается со своим ноутбуком во внутреннем дворике кафе и пишет, а ветер кусает его за открытые участки кожи. Кёнсу зарывается подбородком в шарф и берет в руки пластиковый стаканчик, чтобы согреться. Чунмёну бы не понравилось, если бы он узнал, что Кёнсу отдыхает не дома, но Кёнсу сегодня проснулся в полном порядке. По крайней мере, лучше, чем в большинство дней. Поэтому он накинул своё пальто и вышел прогуляться из квартиры, которая стала душной и спёртой и выглядела словно разгромленные похороны с лепестками роз, усыпавшими ванную и забившимися между одеялами и подушками. Иногда некоторые из них появляются в гостиной. Кёнсу решает, что нужно сделать уборку. Ничто так не ассоциируется со смертью, как цветы. Окончательный черновик его романа уже на подходе. Он наспех наклёпал плохо отредактированную и грубую концовку, которая, несомненно, не пришлась Чунмёну по душе, и теперь Кёнсу необходимо исправить её. Он стучит пальцами по клавиатуре, вдыхая холодный воздух и глядя на мигающий курсор на еще пока пустом документе. Снова дует ветер. Кёнсу видит на обочине человека, одетого во всё черное. Классические брюки, блестящие ботинки, пиджак свободно разлетается на ветру. Человек поворачивается, и его профиль выделяется на фоне серого неба. Человек ловит взгляд Кёнсу. — Ты ведь из другого района, — говорит Кёнсу, когда Чонин садится напротив него. Стул скрипит по асфальту. Лицо Чонина бледное. — Я знаю, — говорит Чонин. Он кладёт руки на стол. — Тебе понравился фотобук? — Париж? Я не открывал его. — Почти закончил? — Чонин кивает на ноутбук между ними. — Вроде как, — Кёнсу предлагает ему кофе. Чонин выглядит так, словно нуждается в этом. Он осторожно потягивает напиток. Их ноги касаются друг друга, когда Кёнсу ерзает в стуле, но Чонин чувствуется так, будто он не рядом. На нём надет чуть ослабленный галстук, и верхняя пуговица рубашки расстегнута. Слишком нарядно для субботнего утра. Он допивает кофе, Кёнсу позволяет ему. Они молчат. Кёнсу возвращается к черновику. Спустя некоторое время Чонин касается ноги Кёнсу под столом. Кёнсу поднимает на него взгляд. Кадык Чонина двигается, а уголки губ опущены. — Я приехал из Европы на похороны, — говорит Чонин, хотя Кёнсу его не спрашивает. Он убирает ноги. — Ты уже вернулся? — Кёнсу не знает, что еще он должен сказать. — Да. Они только что закончились. — Соболезную. — Ты о чем? — говорит Чонин. — О твоей потере. — Ах. Да, — между бровями Чонина залегает напряженная складка, но тон его голоса спокойный. Кёнсу кажется, что его мысли летают где-то в воздухе, над ними. Словно фуникулерная кабинка над городом. Он здесь, но в то же время нет. — Прости, я никогда не должен был… — вдруг говорит Чонин. Его руки дрожат. Кёнсу хмурится. Чонин продолжает. — Вместо того, чтобы уехать… В тот день, кажется… Может, я должен был остаться… — Ворошишь прошлое, — перебивает Кёнсу. — Это плохо. — Он знает, в какой тот день. В день между их днями рождения. Кажется, это было так давно, чтобы вспоминать это. Чонин откидывает голову назад, пока его шея не становится параллельной небу. — Похороны способны сделать это, — бормочет он. — Будить призраков прошлого. — Это ужасно. Не говори так. В ответ Чонин смеется, его смех сухой и пустой. Больше звучит как выдох. Призрак смеха. По позвоночнику Кёнсу ползут мурашки. Он подносит платок к носу. — Это был Лухан, — говорит Чонин. В шею Кёнсу отдает резкая боль, когда он вскидывает голову. — Что? — Я имею в виду похороны, — Чонин поднимает руку в воздух, словно пытаясь прикоснуться к облакам. — Чонин… — Кёнсу смотрит на него широко раскрытыми глазами, а сердце бешено стучит. — Он действительно был как цветок. Милый. Нежный, — Чонин говорит сам с собой. По крайней мере, так кажется. Мягкий шепот для души. — Его автомобиль попал в аварию. Он едва приземлился в Сеуле. Он… собирался открыть здесь закусочную, — Кёнсу едва слышит его из-за ветра. Он внимательно смотрит за ним. Вот каково это, быть сломанным, думает Кёнсу, а плечи Чонина безвольно опускаются. Кёнсу нужно откашляться. Он сдерживается. — Если ты бросишь цветок, он умрёт, — продолжает шептать Чонин. Вот каково это, быть сломанным. Словно мятый лепесток азалии, зажатый в кулаке. — Они ужасны в этом смысле. Цветы, я имею в виду. Прекрасны. И ужасны.