Тот самый список слов

«Союзник, — Пит растягивает слово, пробуя его на вкус. — Подруга. Возлюбленная. Победитель. Враг. Невеста. Мишень. Переродок. Соседка. Охотник. Трибут. Союзник. Я добавлю это в список слов, которыми пытаюсь охарактеризовать тебя. — Он наматывает веревку на пальцы. — Проблема в том, что теперь я не могу понять, где правда, а где вымысел»* Я ужасно хочу его возненавидеть. Хочу яриться на него за то, что оставил меня одну под нереально розовыми небесами Квартальной Бойни. За то, что позволил Президенту Сноу сломить себя. За то, что был порой так слаб, сбит с толку и потерян, пока мы рыскали в подбрюшье Капитолия. Мне хочется бросаться на него и орать, сжимая поперек ожоговых рубцов, за то, что последовал за нами на Круглую площадь. Прямиком в пекло, куда неспешно приземлились доставленные на планолете малютки-бомбы, ознаменовавшие своим двойным коварным взрывом конец войны и окончательный приход моего безумия. Особенно остро я хочу возненавидеть Пита Мелларка до того, как он сам придет в чувство и освежит свою память достаточно, чтобы понять, что это ему следует ненавидеть меня. Видимо, пока он этого еще не вспомнил, или в недостаточной мере осознал, раз сейчас — уже не в первый раз — стоит на моей кухне в Деревне Победителей. И наливает в миску странноватое густое варево Сальной Сэй. Моя миска уже дымится передо мною на столе. Сэй тоже готова начать работать ложкой и косо поглядывает на нас, ожидая реакции на свою стряпню. Пит, кстати, так и не потрудился поинтересоваться — из чего же сварен наш обед, да и я тоже. Я избегаю прямо на него смотреть, но делаю первый глоток, и лишь подметив краем глаза, что он тоже уселся за стол и приступил к еде. Рагу с тушеным мясом на вкус… необычное. И я пытаюсь распознать что в нем намешано. То, что на вид как мясо, чуть горчит. Не я принесла Сэй эту добычу. Лишь сглотнув и ощутив послевкусие, я понимаю — что бы это ни было, оно по крайней мере не тухлое. Мельком бросив взгляд на Пита, замечаю, что и он оценил стряпню по достоинству и спешит зачерпнуть еще. И я одобрительно киваю Сэй. Вообще-то я и прежде не жаловалась. Даже добавь она в суп щепотку яду, я бы и слова не сказала. Она приходит и готовит мне два раза в день, и обычно за ней хвостиком следует внучка. Причем Сэй не бросает на меня озабоченных взглядов, не задает вопросов и не засиживается дольше, чем нужно. Является, готовит, убирается и — до свидания. И я даже не поняла, как в этот наш привычный ритуал затесался Пит. Просто однажды он оказался здесь. Пришел на завтрак, как раз когда Сэй закончила его готовить. Сдается мне, она же его и позвала. Потом ушел, не дожидаясь, пока она все прибирет, но к ужину снова был тут как тут. И стал являться ежедневно, утром и вечером как штык. Хотелось бы мне залезть к нему в черепушку и разузнать, о чем он думает, или хотя бы отважиться спросить у Доктора Аврелия — правда ли ему удалось справиться с последствиями охмора. Вместо этого я вежливо прошу:  — Передай мне, пожалуйста, булочки с сыром. Единственная возможность поговорить с ним явилась и тут же канула в лету, когда Пит только объявился в Деревне победителей. Он высадил кустики примул, что расцвели сейчас вовсю у моего дома. Возможно, я и спросила бы его тогда — как он вообще, но ноги сами унесли меня прочь, подгоняемые моими внутренними демонами, которые могут дать фору его собственным. С тех пор мы не оставались наедине. Пит этого не допускал. Мне только не хватало за ним гоняться. Ни за что по доброй воле не окажусь в ситуации, когда придется столкнуться с ним нос к носу. Хотя однажды я чуть было не рванула к нему, когда обнаружила Хеймитча в луже его же рвоты. Уже совсем было задала стрекоча в сторону дома Пита, чтобы он помог мне выяснить — не окочурился ли старый пьяница — когда мне по ноге плашмя мазнуло лезвие ножа, оставившее дыру в штанах. Не знаю, отчего Пит не хочет говорить со мной сейчас, когда я, возможно, более чем когда-либо открыта к разговору. Возможно, у него есть причина отгораживаться от меня. И лучше мне не знать — какая. Я не стремлюсь ее узнать. Когда я разговаривала с Доктором Аврелием по телефону уже во второй раз, он посоветовал мне восстановить утраченные связи с близкими, друзьями и знакомыми, восстановить привычный круг общения. И дал мне список этих людей. Пита в нем не было. Конечно доктор считает, что раз Пит снова мой сосед, наше восстановление утраченных связей и без того пройдёт легко. Если бы. Все наши беседы проходят в присутствии Сальной Сэй и при ее живом участии. Болтаем ни о чем: погода, дом, кого назначили в правительство, еда, вредные привычки Хеймитча и тому подобное. Иногда, когда нас разбирает излишнее любопытство, спрашиваем ее о том, кто вернулся в Двенадцатый. И кто не вернулся.  — Как поживает миссис Эвердин? — интересуется сегодня Пит. — Она планирует приехать в обозримом будущем? Медленно подняв глаза от тарелки, я удивленно на него смотрю — не ожидала, что он спросит о моей матери. Но, проследив направление его взгляда, понимаю, что вопрос адресован вовсе не мне, а Сэй. Я лишь фыркаю от подобной дерзости. Он на краткий миг обращает взгляд ко мне, но потом снова смотрит на нее. Сэй нервно ерзает на месте.  — Насколько мне известно, она неплохо устроилась в Четвертом, — произносит она, — помогает там наладить работу новой больницы, как говорят.  — Планов у них там просто громадьё. — выпаливаю я, глядя только на Сэй. — Пока под больницу используют несколько заброшенных зданий, но мама говорит, что новое скоро тоже построят – мол, суперсовременное, не хуже, чем в самом Капитолии. Зачерпнув еще рагу и засунув ложку я рот, я принимаюсь и дальше вещать, изображая недюжинный энтузиазм:  — Они собираются открыть такие больницы в каждом из Дистриктов за следующую пятилетку. Грандиозные, в общем, планы. Не знаю, что это на меня вдруг нашло. Наверное, дело в том, что Пит спрашивает малознакомого человека о том, что непосредственно касается меня. Не стоит добавлять, что все это я узнала из единственного телефонного разговора с матерью, который у нас пока что был с тех пор, как я оставила Капитолий. Во время того же разговора мы обе рыдали в трубку, оплакивая Прим, не в силах выразить словами свою вину и скорбь, гадая, могли ли мы ее спасти, пока у обеих голос не стал хриплым от слез… В том же разговоре мать предъявила мне длинный список отговорок, причин, по которым она, мол, никак не сможет вернуться в Двенадцатый и вновь посмотреть мне в глаза.  — И кто у нас в Дистрикте теперь врач? — вопрос Пита разрывает мое мрачное оцепенение. – Ну, кто будет всех лечить, пока она не разберется с госпиталем и не вернется? — я даже не смотрю в его сторону, лишь сглатываю горькую слюну напополам с остатками еды. Мне хочется узнать — отчего ему это интересно, он что, болел? Но вместо этого я тут же припоминаю, что мы же с Питом — Победители, символы свободы обновленного Панема. И к нашим услугам не только Доктор Аврелий, но и все самые лучшие врачи страны, все современные достижения медицины — до самого конца нашей горемычной жизни. Я молчу, а Сальная Сэй явно мнется:  — Кто ж его знает, — доносится до меня ее невнятное бормотание. Беседа загибается сама собой. В глубине души я подозреваю, что Питу не очень-то интересно — появится ли в обозримом будущем в Двенадцатом новый лекарь. И спрашивал он, чтобы выведать насчет моей матери и насчет того, собирается ли она вернуться. Он спрашивал, чтобы узнать — придется ли мне торчать тут в одиночку. Он беспокоится обо мне. Сегодня вечером он остается подольше, помогает Сэй управиться с посудой, но все равно уходит первым. На прощание одаривает её искренней, широкой улыбкой, мне же посылает неопределённый взмах руки. Потом он исчезает за порогом. Он беспокоится обо мне, но не настолько, чтобы остаться. Оставляет меня наедине с моим вихрем кошмаров еще на одну ночь. И я ненавижу его за это.

***

Узнавать, как там дела у Хеймитча — всякий раз задача не из приятных. Навещаю я его не так чтобы часто, но, заметив по дороге на охоту, что внутри его дома творится какой-то даже для него нетипичный раскардаш и учуяв особо едкий запах, не зайти я не могла. Тем более, что еще только раннее утро, такое раннее, что никто еще и не думал вставать. Не сунь я к нему нос — может, его еще полдня не хватятся. Не успеваю я войти в дом, а мне уже приходится прикрыть лицо и дышать через полу куртки. Тут, конечно, и в прочие дни все смердит выпивкой и блевотой, но сегодняшний аромат — это вообще нечто, аж глаза режет. На цыпочках крадусь по коридору, в сторону кухни, где сконцентрирован источник невыносимого запаха. Кажется, Хеймитч пытался заняться выпечкой. Попытка с треском провалилась. Едва ли не все горизонтальные поверхности в кухне засыпаны сахаром пополам с мукой. На столе — бардак, который при ближайшем рассмотрении оказывается смесью из трав и специй, которые никому и в голову бы не пришло использовать в процессе выпечки. А еще я замечаю на полу возле духовки брошенный противень, на котором покоится почти бесформенная глыба полусырого теста — видимо, он пытался сам себе испечь хотя бы одну буханку. Сам Хеймитч возлежит рядом в пьяной полупрострации, но все-таки улавливает мою реакцию на такую вот картину маслом.  — Заткнись! — рыкает он, прежде чем я успеваю обронить хоть слово. — Мальчишка перестал носить мне хлеб. Мне следовало бы рассердиться и как следует его пропесочить, так он сейчас отвратителен и жалок, но вместо этого я лишь смеюсь, хотя думала, что разучилась — не делала этого целую вечность. Точнее, я негромко прыскаю. Смешинка прыгает внутри, и я изо всех сил пытаюсь с нею совладать.  — И ты сварганил это?  — Он с ягодами, — оправдывается Хеймитч. — А я такой люблю. Достаточно беглого осмотра — для этого я приседаю на корточки — чтобы заметить, что запеченные ягоды на поверку оказываются бобами. Это как же надо нализаться, чтобы не заметить разницы!  — Ты жалок! — говоря это, пытаюсь за руку вытащить его из эпицентра этого бардака. Чуть позже, все еще сжимая в руке неизменный нож, Хеймитч кулем валится на диван в гостиной.  — Где моя экономка?  — Во Втором, я полагаю. — А, — облизав губы, он иронично хмыкает. — С другим твоим парнишкой. Мне как-то не приходилось до этого особо долго размышлять о нынешнем местонахождении Хейзел и её отпрысков, если не считать Гейла. Было бы логично предположить, что они с ним в Дистрикте Два, хотя пока я ни у кого не наводила справок на этот счет.  — Видел его тут по телеку, — я едва могу разобрать, что он там такое мямлит, — подстригся.  — Мне, честно говоря, по барабану, — бормочу я себе под нос. Раз Гейл смог обрести покой вдали от дома, то и я должна хотя бы попробовать сделать то же самое без него. Наши отношения в конце концов уже никогда не будут прежними. Я желаю ему счастья… где-то в другом месте, подальше от меня. Не столь уж продолжительный визит к Хеймитчу все же заметно меня задержал и сбил с намеченного плана. Когда я подхожу к площади, на ней уже снуют рабочие, которые трудятся на разборе завалов и восстановлении Дистрикта. Как я могла заметить во время своих случайных вылазок, они уже закончили собирать кости и захоронили их все в братской могиле на Луговине. Том, парень, работавший в руднике вместе с Гейлом, катит по площади бочку к развалинам мэрской резиденции. Он тут вроде бригадира, командует процессом разбора завалов и явно не успевает даже присесть с утра до поздней ночи.  — Как дела? — кивает он мне.  — Да просто шла тут мимо! — отвечаю я, но глазами указываю ему в сторону забора.  — Ясно. А мы вот тут убираем последние обломки в доме мэра. Его планируют заново отсроить, — может, дело в том, что я Сойка-пересмешница, или Том дружески ко мне настроен. Как бы там ни было, он частенько дает мне пояснения, о которых я даже не прошу, прямо как сейчас. — Говорят, снова пришлют сюда чиновников. Хотят, чтоб все как следует управлялось. Скоро же выборы.  — В самом деле, — в моем голосе сквозит неподдельное удивление. До меня и правда плохо доходят новости о нашем новом государственном устройстве. Я даже стала думать, что мечтам Боггса о республике уже не суждено сбыться. Когда он подтверждает — выборам быть — я продолжаю свой пусть уже в гораздо более приподнятом настроении. Я подрастеряла свои охотничьи навыки, ибо изрядно забросила это занятие, а в последний раз толком охотилась еще в Тринадцатом. Стрелы отчего-то стали теперь жалить дичь отнюдь не туда, куда бы мне хотелось, а еще я, увы, спугнула огромного самца оленя. Это меня изрядно опечалило, но в целом я постепенно двигалась по пути прогресса. Мне понадобилось блуждать по лесу полчаса, прежде чем подстрелить двух чересчур самоуверенных белок. И одну даже прямиком в глаз. Обнаружив это, я издаю такой радостный клич, что наверняка распугала всю добычу в округе. И я отправляюсь к озеру. Идти туда долго, время уже скорее не для завтрака, а для обеда. И дорога так меня выматывает, что я и лук-то уже не могу поднять, чтобы подстрелить кого-нибудь из местных водоплавающих — меня хватает лишь на то, чтобы расставить в воде сети и, усевшись на бережку и опустив ноги в воду, начать рыбачить. По возвращении домой итоги моей охотничьей вылазки кажутся совсем ничтожными. Ибо мой стол уже уставлен роскошной снедью, такой, которую Сальной Сэй, которая над ней хлопочет, на мой взгляд достать не так и просто. — Сегодня пришел поезд, — радостно заявляет она, подметив мою реакцию. Это значит, что Дистрикт обеспечен всем необходимым, включая еду, на несколько недель вперед. За столом также восседают Пит и старушкина внучка. Являются как к себе домой — даже если меня и в помине нету. Не успеваю я как следует рассердиться, как моим вниманием завладевает гигантское блюдо с колбасками, которые так и ждут, чтобы с ними расправились. Поэтому я лишь незлобиво говорю:  — Рада, что вы сами смогли тут управиться. Пир в самом разгаре, когда я замечаю, что Пит принес нам еще и ягодный хлеб. Я разражаюсь смехом, и, поперхнувшись апельсиновым соком, заслуживаю обеспокоенные взгляды в свой адрес. Еще дожевывая яйцо, забираю хлеб со стола и перекладываю его на буфет.  — Это я испек! — выдавливает из себя Пит. О, так он соизволил меня заметить!  — А я собираюсь отдать его Хеймитчу, — я уже в оборонительной стойке, буханка при этом оказывается у меня за спиной, — раз ты перестал отчего-то снабжать его хлебом, — последняя фраза больше всего напоминает обвинительную речь. Пит морщится от отвращения и досады.  — Он не заслужил такой заботы, учитывая, как он к нам относится. Ты-то отчего вдруг всполошилась?  — Он чуть не сжег свой дом, пытаясь испечь себе такую вот буханку. И добавил туда бобы. Бобы! — воспоминание об этом заставляет меня передернуть плечами и замолчать.  — Ладно, можешь отнести ему один, — сдается Пит, — но я не собираюсь снабжать его ежедневно свежей выпечкой.  — Ему нужна наша помощь! — я перешла от обороны к нападению. Руки крепко вцепились в край столешницы. — Чего ты так уперся, как баран? Сальная Сей с начала нашей перебранки неожиданно пристально изучает еду в своей тарелке.  — Слышала бы ты хоть половину того, что он говорил о тебе, … — выплевывает Пит, — о нас. Он думает, ему все можно.  — Так и есть! Он спас тебе жизнь! Что скажешь? Пит опускает глаза, пытаясь совладать с бурей эмоций, чтобы не сорваться, несмотря на мою провокацию.  — Хорошо, — произносит он рокочущим, низким голосом, и в нем слышна капитуляция, — делай что хочешь. Мой еще недавно просто зверский аппетит вдруг резко куда-то испаряется. Я говорю Сэй:  — У меня там в охотничьей сумке пара белок и рыба. Не слишком роскошная добыча, но все же… - и, уловив краем глаза взгляд Пита, я вдруг почти против воли прибавляю, уже для него, — я угодила белке прямо в глаз, как это нравилось твоему отцу. И, уверенным жестом прихватив хлеб, я направляюсь к Хеймитчу. Тот все еще валяется в отключке на диване. Я и не думаю его будить. Кстати, Пит всегда спокойно воспринимал едкие замечания Хеймитча, в отличие от меня. Что же такого сказанул наш старый ментор, что умудрился вывести его из себя до такой степени? Из кухни все еще невыносимо воняет, и я, как единственный теперь союзник хозяина этого замшелого дома, с метлой наперевес принимаюсь наводить порядок. Хорошо, что у меня крепкий желудок. И что при мне нет лука, а то велико было бы искушение просто пристрелить Хеймитча за все, что он тут устроил. Потом я обдумываю перспективу пойти назад, к себе домой, но в итоге не спешу возвратиться. Приятная компания на кухне вряд ли уже рассосалась. Но когда Хеймитч начинает ворочаться, я все-таки ретируюсь. И мне вообще-то некуда пойти. Я направляю свои стопы на городскую площадь, но на полпути понимаю, что умоталась за день до крайности. И все-таки иду домой. А по дороге наблюдаю за десятками местных жителей, которые растаскивают по домам все, что привез сегодняшний поезд. И мне приходит в голову, что сам-то поезд я и не видела. Это что — один из тех, что возили нас на Игры и в Тур Победителей? Из тех, что свели нас с Питом вместе? И почему меня это волнует? Сальная Сэй и ее внучка, проходя мимо, коротко машут мне на прощание, но я едва могу улыбнуться им в ответ, так глубоко мое сознание заволокло флером воспоминаний. По возвращении я нахожу на кухонном столе остатки трапезы — моя тарелка ждет меня, приглашая доесть представленные на ней разносолы. Странно есть в одиночестве, тем более, что все остыло, но хотя бы не придется ни с кем общаться за едой. Во всяком случае, я так думаю, пока не слышу шевеление в гостиной. Это может быть только Пит.  — Он сказал, что ты поставила на нас крест. Мое дыхание учащается. И я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки, пока вхожу в соседнее помещение через дверной проем. Пит сидит в гостиной на диване.  — И давно ты здесь? — распаляюсь я, понимая, что он уже некоторое время молча за мной наблюдал, подглядывал за тем, как я ем. Но он не отвечает, как будто я вообще ничего не произнесла. И решимость на его лице выдает его намерение высказать мне все, не вступая в препирательства.  — Это Хеймитч насоветовал Койн послать меня в Капитолий, чтобы я там тебя убил, — слова так и сыплются из него, как будто долго искали выхода. — Она думала, что я сорвусь и угроблю вас всех, и сознавала, что ты будешь этого все время ждать, даже если я этого в итоге и не сделаю. Поэтому ты ее убила. Отомстила за этот вот расклад. Я прикусываю себе язык, чтобы ни дай бог не перебить его. То, что он так думает, означает, что ни он, ни, видимо, Хеймитч и не догадываются о моей теории о происхождении парашютных бомб на Круглой площади. Когда он продолжает говорить, его голос то и дело срывается:  — Он сказал, что ты никогда не доверяла ни мне, ни ему, вне зависимости от того, что мы оба для тебя сделали. Что думаешь, что я все еще пытаюсь добраться до тебя, а он изо всех сил пытается сохранить мне жизнь, желая это в конце концов увидеть. И заключил, что я должен убраться из Двенадцатого.  — А у тебя были и другие варианты местожительства? — мои брови изумленно взлетают.  — Особо выбирать было не из чего, — выпаливает он. — Плутарх хотел оставить меня в Капитолии, чтобы я выступал перед народом. Но мне это неинтересно… Потом Пит возвращается к главной теме своего монолога:  — А еще Хеймитч сказал, что ты никогда не собиралась меня спасать. Что пыталась меня защитить в Капитолии, потому что иначе тебе пришлось бы меня убить, — Пит замолкает в ожидании моего ответа. Но я не отвечаю, потому что помню, как эгоистично вела себя после его спасения. Возможно, в его словах есть доля истины. В итоге Пит кладет ладони на колени и, оттолкнувшись, встает с дивана. И идет прочь — притормозив лишь возле моей охотничьей сумки к немудреной добычей. Порывшись в ней, он извлекает белку, ту самую, с дырой в глазу.  — Я возьму это, — и дальше топает на выход, прежде чем до меня доходит смысл его слов и последнего жеста. На ужин он не является. И никто об этом со мной не говорит. Ночь не приносит мне отдохновения — я бесконечно прокручиваю в голове все случаи, когда жестокого обходилась с Питом, когда его бросала. Может быть, было лучше вообще не разговаривать. Не притворяться, что мы друзья. Быть просто соседями и награждать друг друга лишь легким кивком головы при встрече, и идти своей дорогой — и так до скончания нашего века. Веди мы себя так, это было бы определенно лучше… для Пита.

***

В моем сне Пит сияет. Светлые волосы спадают на лоб, ярко-голубые глаза сверкают как искристый лед, от кожи будто бы исходит мерцание. Он буквально светится изнутри в сумеречной комнате. Очевидно еще и поэтому со своей точки обзора в дверном проеме я не сразу ее различаю. Женщину, повернутую ко мне спиной. И не сразу понимаю, чем они с ней заняты. Безликая незнакомка его оседлала, и, сотрясаясь в сладострастном танце, неспешно на нем скачет. В его широко открытых глазах отражаются все ощущения, которые дарит ему ее тело, ее кожа. И в такт ее движениям он то и дело порывисто вздыхает и даже всхлипывает. Свечение, которое от него исходит, подчеркивает в полумраке ее налитые груди и мягкие изгибы женственного тела. Не знаю почему, но я медленно, буквально по сантиметру, начинаю к ним приближаться. Я полностью потеряна, и никак не могу разобраться, что чувствую: смущение, гнев, ревность — что именно будит во мне жар, с которым бедра Пита рвутся вверх, навстречу движениям наездницы. Теперь скачка ускорилась. И Пит берет управление на себя. Женщина уже не просто изредка вскрикивает, она заходится в необузданных сладострастных стонах. А он судорожно хватает ртом воздух, силясь еще на несколько мгновений удержать себя в руках, несмотря на бешеный ритм соития. А я оказываюсь вдруг в непосредственной близости к кровати, на которой все это происходит. Тут-то он меня и замечает.  — Китнисс? — спрашивает Пит смущенно. И мгновенно перестает двигаться, взирая на меня с невероятной озабоченностью, будто впал в ступор. Потом он переводит взгляд на женщину, сидящую на нем, и я тоже. У меня есть пара секунд, чтобы разглядеть ярко-рыжую шевелюру безгласой, Лавинии, прежде чем она разит меня в самое сердце остро наточенным ножом Хеймитча. И улыбается в ответ на выражение ужаса на моем лице при виде того, как кровь пропитывает мою рубашку. Я уже плохо слышу звук, который вырывается из ее рта, но я уверена, что это смех. И тут я вскидываюсь и просыпаюсь, отбрасывая с себя одеяло так резко, как если бы оно горело. Отзвук испуганного крика разносится по моему дому, по Деревне Победителей, и комната будто пульсирует от него. И лишь миг спустя я понимаю, что кричала вовсе и не я. Озадаченная не меньше, чем напуганная, я крадусь на цыпочках к открытому окну. Крик стихает. В ночи повисает безмолвие. Как будто ничего и не было. Я уже готова отойти от окна, когда в отдалении вспыхивает огонек. В доме Пита. Мне остается лишь глядеть на то, как в его окне мелькает силуэт — он сгорбившись, понурившись садится на кровати. Потом встает и принимается мерить шагами комнату взад и вперед. Идет к окну. И стоит там, обратившись лицом в сторону моего дома, но бог весть, на что он смотрит. Мне не известно, видит ли он во тьме меня, но с болью в сердце, которую мне не доводилось чувствовать прежде, я лелею надежду: он все-таки знает, что я в этот миг здесь. ________________________________ *Цитата по тексту «Сойка-пересмешница» в любительском переводе. Полный текст здесь: http://libraryrf.ru/golodnye-igry3-2/51/