Тот самый список слов

Небо на несколько дней заволокло тучами, но дождь все никак не начинался. По ночам я почти не спала: сидела у окна в ожидании, зажжется ли в самый темный предрассветный час огонек в окне Пита. И он зажигался, хотя душераздирающих криков Пит больше издавал. Каждый раз, когда он вскакивал на ноги, разбуженный кошмаром, он шел к окну. А больше мы с ним и не виделись. Я теряю счет дням с того момента, когда в последний раз видела Пита у себя. Две недели назад. А может, уже три? Поесть с нами он больше не приходит. Сальная Сэй так о нем волнуется, что принимается носить остатки наших трапез. — Может, ты сама? — спрашивает она меня однажды утром, сложив яйца и бекон. Я лишь качаю головой. — Наверное, это даже к лучшему, что я туда не хожу. — Но хоть немного размять ноги тебе бы вовсе не помешало, дорогая, — говорит Сэй заботливо, явно стараясь меня не задеть. — Давненько я не видела, чтобы ты гуляла или ходила куда-нибудь. Может, соберешься? Сэй не видела, чтобы я гуляла, потому что я этого и не делала. После того, как я перестала контактировать с Питом и Хеймитчем, круг моего общения в Дистрикте ощутимо сузился. Я не охочусь. После бессонной ночи, когда удается задремать лишь под утро, не до ранних подъемов. Обычно я просыпаюсь, когда Сэй уже шуршит и звенит чем-то на кухне. Конечно, я могла бы ходить в лес и попозже, но я просто привыкла отправляться туда спозаранку — иначе уже не то. Вместо того, чтобы выбраться из дому, я сразу после ухода Сэй несусь в свою спальню и устраиваюсь в засаде чуть пониже подоконника. Наблюдаю через окно за Деревней Победителей, и прежде всего — за домом Пита, куда Сэй направляется. Вижу, как он распахивает дверь на ее стук, как они обмениваются немногословными любезностями, и он благодарно принимает ее аппетитное приношение. — Ты все это потеряла, — шепчу я себе под нос, присаживаясь на подоконнике и наблюдая за тем, как закрывается его парадная дверь. И сижу неподвижно и после того, как Сэй и Пит скрываются из моего поля зрения. И немного пугаюсь, когда дверь снова вдруг распахивается. Пит уходит из дому — полагаю, он так и не поел — в руках у него свернутый в рулон большой лист плотной бумаги. И куда это он может направляться? Конечно, не может же он все время сидеть дома, занимаясь выпечкой, но просто в последние несколько дней я не видела своими глазами, как он вот так вот целенаправленно куда-то шагает. А судя по тому, как решительно он направляется к дороге в город, дело у него весьма важное. Меня одолевает любопытство. Быстренько избавившись от пижамы, переодевшись в уличное и натянув сапоги, я бесшумно выскальзываю через заднюю дверь. Из дома Хеймитча доносится такой оглушительный храп, что его прекрасно слышно за несколько сотен метров. Я не гонялась ни за кем, не кралась вслед за человеком даже на своих Играх. Впрочем, я частенько преследовала дичь, но лишь для того, чтобы убить ее при подходящей возможности. А здесь другое. Дорога между Деревней Победителей и городом как назло идет по местности голой, как колено. Дома меня уже не скрывают, и хотя я таюсь, как только могу, я уповаю лишь на то, что Пит не будет вертеть головой по сторонам. На мое счастье, он идет не оглядываясь. И когда мы подходим к городу, мне становится чуть легче красться за ним, скрываясь в тени кустов и придорожных строений. Довольно скоро Пит добирается до площади и начинает выискивать что-то глазами, но что именно — неясно. — Как жизнь? Все пучком? — выкрикивает кто-то издалека. Замечаю, что кричит рабочий, который стоит на фундаменте новой резиденции мэра. И этот человек идет в мою сторону. И стону про себя с досады при мысли, что мое местонахождение тут раскрыли, едва я объявилась на площади. Но потом он слегка меняет направление движения и направляется не ко мне, а к Питу. — Прости, что раньше не явился, — голос Пита полон раскаяния, но его собеседник жестом отметает все извинения – мол, не о чем тут и говорить. Пит разворачивает свернутый в трубку лист плотной бумаги, который нес под мышкой: — Тут вот пока набросок, в общих чертах. Я не особо разбираюсь в том, как делать чертежи, хотя все и обмерил. И эта парочка уделяется в дальний конец площади. Пит втолковывает что-то о возможных поправках и корректировках, но суть их беседы ускользает от меня, пока они не оказываются прямо напротив бывшей пекарни. Там, где у разрушенных ступеней еще виднеется остов наследия Ромулуса Треда — виселицы. Пит же описывает размеры и расположение печей, длину прилавка, приблизительные габариты кладовой и все прочие мыслимые детали, которые только смог упомнить. — А что наверху? — интересуется его собеседник. — Жилые помещения, — Пит пожимает плечами. — Хотя теперь они не очень-то нужны. Меня терзает вопрос: давно ли останки родных Пита извлекли из-под тех обгорелых развалин, что оставила по себе бесчеловечная бомбардировка Двенадцатого. Был ли прах его родителей и братьев погребен под обломками, когда я побывала здесь после Квартальной Бойни. Должна ли я была сделать что-то тогда, чтобы почтить их память? Отыскать их и достойно придать земле, хотя бы поднять вверх три пальца в ритуальном жесте, как поминала Руту? Он до сих пор ни разу не заговаривал о своей погибшей семье в моем присутствии. Пялюсь на гору искореженных обломков, которые некогда служили Питу домом и единственным прибежищем, пытаясь припомнить, как прежде выглядели вход и витрины, украшенные парадным строем праздничных тортов. Как раз ломаю голову были ли булочная выкрашена в зеленый или в голубой, когда он меня окликает: — Китнисс? — резко поворачиваю голову в его сторону. Он явно изумлен, глаза едва не лезут из орбит. — Что ты тут делаешь? У меня будто земля уходит из-под ног. Где это я? Видимо, так замечталась, что ноги сами собой вынесли меня в центр площади. И теперь я стою в каких-то двадцати пяти шагах позади Пита. — Ты что же, шла за мной? — интересуется он, пока я пытаюсь вернуть себе самообладание. Да. Так оно и было. — Нет! — произношу я вслух. — Конечно, нет! И судорожно пытаюсь найти приемлемое оправдание тому, что я здесь. Но быстро соображать, лгать и импровизировать — не мой конек, это всегда было прерогативой Пита. Так что я просто смотрю на него и на его приятеля из числа рабочих-строителей — заодно припоминаю, как того зовут. Бристел. Он тоже из тех, кто прежде горбатился в шахте. Пауза слишком затянулась, и вряд ли мое объяснение покажется кому-то убедительным, но я все же выпаливаю как можно увереннее: — Я тут искала Тома. — По всем кустам и закоулкам? Проклятье! Он что, всю дорогу видел, как я за ним крадусь? Разве он не только что меня заметил? Бристела этот неловкий момент явно забавляет, хотя он и пытался скрыть кривоватую ухмылку. — Я пряталась… — пытаюсь выкрутиться, — мне показалось, что я видела… — мысленно силюсь перечислить тех жителей Двенадцатого, кто был мне не особо симпатичен, и осознаю, что почти все они мертвы. — Хеймитча. Пит не спорит, но, судя по тому, как он трясется в приступе беззвучного смеха, он мне не верит ни на грош. — По любому надо снести это Тому, — говорит Бристел, сворачивая бумажный рулон с проектом пекарни, и положив этим конец нашей с Питом игре в гляделки. — Мы поможем тебе его отыскать. Потом наша не очень-то дружная троица направляется на строительство дома мэра. Бристелу приходится изрядно покричать и поискать среди всего этого хаоса, прежде чем Том откликается на его призывы. — Что случилось? — интересуется Том. Хотя на улице еще отнюдь не жарко, он уже весь уже в поту от тяжкой работы. Я и представить себе не могу, каково же будет им тягать камни, когда лето полностью вступит в свои права. — Тебе нужно тут подписать пару уточнений в плане пекарни, прежде чем я начну всю бумажную волокиту, — отвечает Бристел. — И еще Китнисс хотела с тобой поговорить, — добавляет Пит. Тут-то я и понимаю, что мне вообще-то абсолютно нечего Тому сказать, но уже слишком поздно. Он уже смотрит на меня и ободряюще кивает, ожидая, что я заговорю. — Я тут хотела кое-что построить, — слова идут с губ медленно, по капле. – Ну, не в смысле своими руками. Сама я сторить не очень-то умею, по большей части разрушать, если вдуматься, — и начинаю нервически смеяться. Парни вперились в меня так, будто сомневаются — в своем ли я вообще уме. — Хотела профинансировать какое-нибудь новое сооружение, и вот пришла тебе об этом сообщить, — и начинаю озирать площадь, как будто ищу, куда бы приложить свою энергию. — И что ты хотела бы построить? Вообще-то дел тут — непочатый край. Единственное здание на площади, которое хотя бы начали отстраивать — резиденция мэра. Дом Мадж. Вот уж не думала, что когда-нибудь произнесу нечто подобное вслух. Но я говорю твердо: — Памятник семье Андерси, — а мне казалось, что это прозвучит слишком дерзко. Ведь по большому счету их кровь на моих руках. — На самом деле, я хотела памятник Мадж, — быстро поправлюсь я. Но снова ловлю на себе пристальный взгляд Пита, — но чем больше я думаю об этом, тем отчетливее понимаю, что нужно установить памятник всем, кого мы потеряли. Все мы. Пит не сводит с меня глаз, и мне бы ужасно хотелось в этот миг прочесть его мысли. Том откашливается, прежде чем заговорить, но я это едва замечаю: — Позволь уточнить, что именно ты имеешь ввиду, — произносит Том, возможно, чуть громче, чем следовало бы. А когда я перевожу взгляд на него, он уже указывает на нас с Питом, — может, вы это дело набросаете на бумаге? Пит молча кивает, но больше на меня не глядит. Я спешу смыться и неловко прощаюсь с Томом и Бристелом, и уже совсем было собираюсь отвалить, когда он меня окликает: — Постой! — Пит быстро пожимает обоим строителям руки, на ходу уговариваясь с ними о следующий встрече по поводу утверждения чертежей. И вместе со мной направляется в Деревню Победителей. — Знаешь, что самое забавное, — Пит облизывает губы. — Когда я шел мимо хеймитчева дома, было слышно, как он храпит. Те еще рулады выдувает носом. И ты не могла их не слышать, когда шла в город, — говорит он это все как бы между прочим, но на самом деле это вовсе не легкая болтовня. — Забавно, как ты могла после этого подумать, что видишь его. Пит пытается меня расколоть, но я не намерена доставлять ему такого удовольствия и запросто сдаваться на милость победителя. И лишь пожимаю плечами, делая вид, что хочу как можно скорее оказаться дома. Он не настаивает и больше эту тему не поднимает. — Мне нравится твоя идея, — произносит Пит чуть погодя, нарушая неловкое молчание. Голос у него ломается, — насчет памятника. — Спасибо. Вообще-то я сама должна была затеять подобный разговор. Но я не знала, как начать, слова все как-то не шли с языка. Мне боязно даже думать о том, что мне следовало бы ему сказать. И страшно это сознавать. Когда мы приближаемся к воротам Деревни Победителей, я уже барахтаюсь в объятьях паники и всеми силами пытаюсь утаить это от Пита. То и дело мы бросаем друг на друга тревожные взгляды. То и дело на краткий миг встречаемся глазами, но тут же отводим их, прежде чем момент превратится в слишком интимный. До дома остается каких-то пара сотен метров, когда я наконец не выдерживаю: — Приходи сегодня ужинать, — стараюсь говорить уверенно, но чувствую, что это прозвучало как мольба. — Просто приходи, снова. — Ты правда хочешь меня видеть? — вопрос звучит вполне себе искренне, но это вовсе не то, что мне хотелось бы услышать. — Разве это не очевидно, — выпаливаю я резковато, — иначе зачем бы я тебя звала. Пит фыркает. Подняв на него глаза, я замечаю, что он ухмыляется. — Могу сам все сготовить. Конечно, мне далеко до мастерства Сэй, но, думаю, я не безнадежен. — Так готовь, — соглашаюсь я мягко, в моем голосе вновь проскальзывают теплые нотки. От ухмылки на его лице не остается и следа, на ее место пришли смешанные чувства. Он уже готов повернуть вправо, к своему дому, но я все еще жду его ответа, стоя посреди улицы. — Подумаю над этим, — вот и все, что он мне говорит, и до меня доносится легкий вздох, но больше — ничего. Он даже не оборачивается. Я мешкаю пару мгновений, прежде чем отправиться к себе домой. Там у дверей меня мяуканьем встречает заждавшийся Лютик. Не могу поручиться, что я преисполнена надежд, но и безнадежным мое душевное состояние не назовешь.

***

Кошмары давно стали для меня сущей мукой, но внезапно встающие перед глазами картины прошлого — и того ужаснее. Вот внучка Сальной Сэй сидит у очага, играясь со старой куклой, и вдруг — бам! — на ее месте я вдруг вижу Прим в сестринской униформе, и она на меня смотрит, а ее силуэт охватывают языки пламени. Меня едва хватает на то, чтобы не разразиться дикими криками. Безумие накатывает, но я умудряюсь отпрянуть и отвернуться от видения моей сестры, которую заживо пожирает огонь. Еще через пару-тройку секунд я уже за порогом. Обеспокоенная моим всплеском Сэй кричит мне что-то вслед, но разве же за мной угонишься — она никогда и не пыталась. На меня накатывает неудержимая мелкая дрожь, волны тошноты и ужаса, и мне приходится переждать, вцепившись в балясину крыльца, пока меня отпустит. Прежде меня не тошнило у крыльца, но сейчас мне кажется — все это уже было, и, только цепляясь за деревянные перекладины, я хоть как-то могу успокоиться. Едва я решаю, что уже успокоилась, как на мое плечо ложиться чья-то ладонь — и сердце снова мгновенно уходит в пятки, бьется как пойманная птица. Я тут же подныриваю, хватаясь за конечность, освобождаясь от захвата, так чтобы перехватить инициативу и оказаться лицом к лицу с атакующим. Только чтобы обнаружить, что никакой атаки нет и в помине — есть только Пит, который озадаченно взирает на то, как я мертвой хваткой вцепилась ему в запястье. — Ты в порядке? — Нет, — выпаливаю я. – Ну, то есть да. Просто накатило на минутку. — На минутку? Мне хочется вся ему рассказать. Пусть мои демоны — только мои, но мне кажется правильным поделиться с ним тем, что со мной творится. Вероятно, он не помнит, но прежде он тоже со мной делился подобными вещами. — Прим, — только и могу выдавить я из себя поначалу. — Внучка Сэй уселась напротив огня, и я приняла ее за Прим. Не очень-то вразумительное объяснение, но по тому, как смягчилось лицо Пита, мне кажется, он понял. Пусть он и не начинает меня успокаивать, не раскрывает мне объятий, но он так смотрит… как будто я могу упасть и рассыпаться в любой момент. И мне самой не ясно — трогает ли это меня или злит. Возможно, то и другое разом. В конце концов, Пит распахивает передо мной дверь в дом. — Пошли, — произносит он мягко. А когда мы оказываемся в гостиной, он жестом указывает на диван. Именно туда я и сажусь и молча жду, пока он поприветствует Сэй и ее внучку. Потом он приносит мне стакан воды. Так мы и сидим — по обе стороны дивана: я напряженно сжимаю прохладный стакан в обеих ладонях, Пит уперся локтями в колени, подперев голову руками — пока Сэй не зовет нас ужинать. Тогда он чуть не бегом устремляется в кухню, и я даю ему изрядную фору. Сэй и ее внучка явно сбиты с толку, если не злятся на меня, но я только лишь улыбаюсь, бросая взгляд на Пита. Только я решаю, что все налаживается, как за столом повисает тяжелое молчание. Никто не издает ни звука, не считая суховатого покашливания Сэй. Я бы, может, и завела разговор. Ни о чем. Но, что бы я ни сказала, это наверняка будет звучать странно, и вызовет слишком много внимания — как будто у нас тут групповая терапия, а не непринужденная застольная беседа. До непринужденности нам как до неба. И я молчу. Не успеваю я доесть, а Пит уже встает и собирает опустевшие тарелки и счищает с них объедки. Как только я отправляю в рот последний кусок, он оказывается рядом и протягивает руку к моей посуде: — Можно? — Ага, — выдыхаю я. — Само собой. Завладев моей тарелкой, он снова отворачивается. Сальная Сэй, кажется, так рада возвращению своего прежнего помощника, что вроде и не замечает висящего в воздухе напряжения. Я знаю наизусть все, что произойдет дальше. Разобравшись с посудой, Пит поспешно вытирает руки у раковины и благодарит Сэй за роскошную еду. Обещает в следующий раз принести к столу яблочный пирог, ее любимый. И прощается, едва удостоив меня взглядом, спеша вновь оказаться в своем уединении. Когда же он уходит, я вдруг впадаю в тихую ярость. И мечтаю только о том, чтобы Сэй с внучкой тоже убралась. Хотя и стараюсь этого им не показывать. Кажется, не без успеха. Возможно, этому способствует то, что в последнее время я в принципе была не очень-то общительна. После их ухода я запираю в доме все ставни. На небе сгущаются тучи, предвещая нечто. Потом я снова развожу огонь — мне отчего-то зябко. Потом я сижу в опасной близости от пылающего камина, пытаясь согреться. И таращусь в огонь. Но перед моим мысленным взором теперь стоит не Прим. А Пит. Он весь горит. По его венам бежит пытающий яд ос-убийц, он убеждает его, что смерть вот-вот наступит, но никто не явится, чтобы его спасти, что никому и дела нет, и меньше всего — Китнисс Эвердин. Огонь прорывается сквозь его руки и ноги, вытекает каплями морфлинга, который должен был его угомонить. Который был нужен для того, чтобы он мог защититься от мыслей о девушке, которая, по его убеждению, хотела его убить. И, наконец, я вижу его пылающим, как живой факел, на Круглой площади в Капитолии. И ясно понимаю, что он испытывает, потому что эту же невыносимую жгучую боль тогда пережила и я сама. Я представляю, как огненная мука растекается по всему его телу: по лицу, по его собственной ноге, везде, до самых кончиков ногтей. Потом я представляю себе его, когда он очнулся в полном одиночестве. Как он ждет, что кто-то явится утешить его и успокоить, но появляется лишь медицинский персонал. И что когда он снова видит своих старинных знакомых, те голосуют за возобновление Игр, возрождение убийства детей и говорят при этом о справедливости. И как они же на его глазах покушаются — и успешно — на жизнь политического лидера. И что стоит ему перестать сходить с ума, как с ума сходят другие. Как его привозят в Двенадцатый. Туда, где погибла его семья, где его ждет лишь пустующий дом, где нет никого, кто мог бы о нем позаботиться, где окружающие будто и не в курсе, что он уже не прежний, что до безумия ему — рукой подать. От него отчего-то ждут, что он будет как всегда мил, обходителен, выдержан. В общем, будет неповторимым Питом Мелларком, и так каждый божий день. Улыбаться этим людям для него мучительно. Его шрамы в моем сознании пылают. И, в отличие от смертельных мук Прим, страданиям Пита нет исхода даже в смерти. Меня захлестывает волна головокружительного ужаса. И, выскочив под дождь, на этот раз я в самом деле блюю на мокрую траву.

***

Просыпаюсь я от раскатов грома. Снаружи вовсю колотит ливень, а я распластана на диване, хотя не помню, как я здесь очутилась и как уснула. Иду наверх — все как в тумане — но прежде чем завалиться в постель, смотрю в окно. Там — дождь стеной, настоящий потоп, какой бывает только, когда одно время года идет на смену другому. Лужи вскипают и пузырятся от падающих с неба потоков воды. Гром грохочет так, как будто хочет смести весь дом. От вспышки молнии я на мгновение слепну. В благоговейном ужасе я взираю на разгул стихии и думаю, что не припомню такого шторма аж… Где-то в лесу молния ударяет в дерево. Ужасный треск разносится по всей Деревне Победителей. И у него в окне загорается свет. Но он больше не бродит по комнате туда-сюда. А сразу бросается к окну. Пит снова пристально смотрит на мой дом. И в тысячный раз за последние дни я ломаю голову над тем, видит ли он меня в оконном проеме или нет, освещает ли меня огненная вспышка молнии. И тут он бросается прочь от окна так же быстро, как до этого кинулся к нему. Обычно Пит никуда не уходит, но нынче ночью миг — и он уже скрывается из виду. Но думать о том, куда он направляется, мне выпадает недолго — еще через каких-то пятнадцать секунд я замечаю, как в его доме открывается входная дверь. Он движется сквозь поток воды, навстречу бешеному ветру по направлению к моему дому. Ко мне. И все его движения исполнены уверенности, он стремится к ему одному ясной цели. Радоваться мне или готовиться к чему-то худшему? Светит ли нам новая стычка, или мы все же попытаемся наладить хотя бы подобие нормальных отношений? Может, мне стоит залезть под одеяло, укрыться с головой и сделать вид, что ничего и не было? Спустившись вниз, я распахиваю входную дверь перед ним прежде, чем он успевает постучать. И он влетает внутрь. Так стремительно, как будто знал, что я буду его ждать. Я озираю его с ног до головы. Он в футболке и домашних штанах, наверняка в этом и спал. Босой. Без куртки. И за несколько мгновений под проливным дождем умудрился вымокнуть до нитки. Уже весь дрожит от холода. А хуже всего то, что в его обращенном на меня взгляде сквозит ожидание — он смотрит словно раненый зверь, не знающий, что его ждет. Обидят или приголубят? Он ждет ответа. — Ты весь промок, — только и могу выдавить я. Губы Пита превращаются в тонкую прямую нитку. Он кивает, и с его волос каплет вода, но вслух он ничего не произносит. Думаю, он все еще ждет. Когда же слов для него у меня по-прежнему не находится, я перехожу сразу к действиям. Взяв его за руку, провожу по его ладони большим пальцем и спешу выпалить: — Сейчас вернусь, — и бросаюсь наверх за махровыми полотенцами, пледами, всем сухим и теплым, что только могу быстро отыскать в ванной и в шкафах. И несусь вниз уже со своей ношей наперевес. Когда я набрасываюсь на него с полотенцем и принимаюсь судорожно вытирать ему волосы и лицо, он разражается низким смущенным смехом. От этого мне тут же становится легче. — Я сам, — предлагает он, но я и слышать об этом не желаю. Протерев ему лицо, я принимаюсь за руки, и Пит протягивает их мне поочередно. Потом я добираюсь до его шеи, спины и груди — прямо не снимая с него футболку. Когда дело доходит до ног, он все-таки настаивает и отбирает у меня полотенце. Полагаю, что все дело в его протезе, которого он все еще порой стесняется, но я стараюсь не думать об этом. И заворачиваю его в одеяло, едва он успевает разогнуться. — Пойдем, — говоря это, я тяну его вглубь дома. Огонь в камине погас, но гостиная еще хранит тепло. Усадив Пита на все тот же диван, я опускаюсь рядом, подтянув к себе колени, — но теперь всего в нескольких сантиметрах от него. И жду, пока он согреется, прежде чем заговорить. — Думаешь, нам удастся когда-нибудь спокойно переносить грозу? — спрашиваю я. — Нет, — вовсе не это мне хотелось бы услышать, но именно это — правда, — больше всего меня выбивает из колеи молния. — Это после того дерева на арене? Он кивает. Выражение его лица меняется — с напряженного до расслабленного, и снова до напряженного. Он приоткрывает рот и на миг замирает, прежде чем обронить: — Ты знала, что делаешь, когда стреляла в силовое поле? — Не знала, — теперь уже слегка ухмыляюсь я. — Знала только, что Бити пытался это сделать. Но все части головоломки встали на свои места, пока стрела летела. — Так я и думал, — голос Пита снова стал ровным и сильным. — И так я им и сказал. Что нельзя тебя подозревать в предумышленном взрыве арены. Если бы ты знала заранее, ты поделилась бы со мной. — Конечно, — соглашаюсь я пылко. Пит заворачивает в свой плед и меня, чтобы он согревал нас обоих. — Мы не только ту грозу с тобой пережили, — напоминаю я. — Были и другие. Пит фыркает: — Некоторые наши грозы мне в жизни не забыть. Часы. Пещеру. Стоит молнии ударить, и мне кажется, я вот-вот помру. Мне знакомо это ощущение. Думаю, Пита молния пугает почище меня, но и я сама была там. Видела то же, что и он на обеих наших аренах, но кроме всяческих кошмаров я помню и красоту, которую от него заслоняет страх. — Но было там и кое-что хорошее, — признаю я. — В нашей с тобой пещере я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо на арене. Почти нормально. Может, я и не сказала ничего особенного, но Пит-то знает, как трудно мне выдавить из себя даже такое вот признание. Наконец-то я хотя бы отчасти открываюсь, заговариваю о своих чувствах с ним, с мальчиком, благодаря которому еще жива. — Мне хотелось остаться в той пещере навсегда, — самому Питу слова даются гораздо легче. — Хотя, желательно, чтобы никто нас не пытался при этом укокошить, — все это он говорит вроде бы беззаботно, но выражение лица – ох, до чего же непростое. — Ведь я и правда думал там, в пещере, что ты меня любишь, — и он заглядывает мне в глаза. А меня заполоняет ужасное смятение. Я не уверена, что готова к подобному моменту. — Я думал, ты хочешь быть со мной. — Так оно и было, в некотором смысле, — стараюсь я смягчить удар. Пытаюсь спрятать лицо в коленях, но Пит мне не дает, берет за подбородок, не давая отвести взгляд. — Не так, как мне того хотелось. Я так хотел, чтобы ты была моей. Его пристальный взгляд в сумерках разом захватывает меня и пугает. И вдруг меня настигает шальная мысль. Произнести ее вслух — немыслимо. Слишком смело. Сделай я это — и прости-прощай все достигнутое, но, учитывая, как я настрадалась за последние несколько недель, я готова рискнуть. — Покажи мне, — говорю я требовательно. Едва я это произношу, и губы Пита обрушиваются на меня как лавина. И его руки, которые притягивают меня к нему. Терзает чувство ноющего голода, которое я прежде уже испытывала и в пещере, и на расчерченной на сектора арене, и позже — в Капитолии. Мои губы тоже с усилием его касаются, одна рука ложится ему на затылок, вороша ему волосы. Но этого мне недостаточно. Когда я подаюсь вперед, к нему, наши языки сплетаются. От шевеления наших тел одеяло падает на пол, и вскоре мы с ним оба распластаны на диване, и Пит надо мною нависает. Впервые за целую вечность Пит кажется сейчас сильным и уверенным в том, что он делает, когда его руки спускаются с моей макушки мне на шею и ниже, чтобы обхватить меня за талию. От этого простого движения я начинаю под ним ерзать. — Китнисс, — задыхается он. И в этот миг я понимаю, что мне нужно быть как можно ближе к Питу — в жизни еще ни в чем не была я так уверена. Мои ладони переползают ему на спину, забираются ему под футболку. Когда я принимаюсь стягивать ее с Пита, я слышу его низкий грудной стон. — Ты весь промок, — повторяю я уже во второй раз за сегодня. Встав на колени, Пит стягивает влажную одежду через голову и швыряет ее на пол. И вновь оказывается сверху, и двигается так, что я могу почувствовать, как нечто твердое и выпуклое в его штанах прижалось к моему самому чувствительному месту. Звук, который у меня вырывается, — нечто среднее между вздохом и вскриком. — Могу поспорить, ты тоже, — чуть слышно цедит он. Когда и его рука скользит под мою рубашку и сжимает мою грудь, чувство острой потребности лишь усиливается. Впившись ногтями ему в кожу, я выгибаюсь и еще теснее оказываюсь прижата к его эрекции. Мы движемся быстро и хаотично, но именно этого я жажду. Я хочу его. Не признаний и не обещаний. Только его. Я оказываюсь без рубашки и без бюстгальтера прежде, чем успеваю задуматься на этот счет. Пока губы Пита прокладывают дорожку долгих, умышленно неспешных вдоль моей шеи, его ладони исследуют мои живот и грудь. А потом тянутся к резинке моих пижамных штанов, оттягивая ткань. — Пожалуйста, — поощряю я его, изгибая бедра так, чтобы открыть ему наилучший доступ. И в мгновение ока остаюсь уже совсем без ничего. Мне слегка не по себе, когда его взгляд торжествующе окидывает мое нагое тело, но я даю ему насладиться этим мигом сполна. И я, не стесняясь, касаюсь губами его плеч и груди. А когда мне становится совсем невмоготу, обхватываю его икрами, безмолвно уговаривая его прильнуть ко мне. Безо всякого предупреждения Пит вдруг погружает в меня один палец, и я вскрикиваю от неожиданности. Вскинувшись всем телом, я тяну его к себе, пока наши губы не сливаются в поцелуе. Его палец двигается туда-сюда, и я дергаюсь навстречу этим прикосновениям. Из горла у меня вырываются сладострастные всхлипы, и он тоже стонет, вторя мне. Меня захлестывает. От его движений и всепоглощающего желания у меня мутится в голове. Мне хочется, чтобы он знал, как мне хорошо. — Не останавливайся, Пит, — прошу я, слегка поворачиваясь. Моя рука скользит вниз, по его влажным шортам, пока не натыкается на его мужское естество. И дальше продвигается крайне медленно, ведь я вовсе не уверена в том, что делаю. - Б..ть, — вскрикивает Пит. На миг он теряет над собой контроль, склоняет голову, когда его тело резко отзывается на стимуляцию. Затем он погружает в меня и второй палец и шевелит ими быстрее, умоляя и меня ускорить мои движения рукой. Во мне нарастают ощущения, которые мне прежде доводилось испытывать, — но никогда так ярко и сильно. И подобное я испытываю только с Питом. Мы движемся порывисто, рывками, пытаясь сохранить над собой контроль, но я не выдерживаю и начинаю поскуливать. Того, что есть, мне недостаточно. - Еще, — взвизгиваю я, смотрю на Пита и понимаю, что он не очень-то знает, как реагировать. — Пожалуйста, еще. В считанные секунды я стаскиваю с него трусы, так что они оказываются у него в районе коленей, и притягиваю его к себе — ближе некуда. Хватаю его за запястье и останавливаю его потрясающие толчки, а потом сама берусь за его торчащую эрекцию. — Хочу тебя всего. Он приближает свой кончик к моему промокшему входу и дразнит меня, чуть вдаваясь в мою очевидную липкую влажность. Я дико стону от желания, киваю ему, безмолвно прося его о том, чтобы он сделал наконец меня своей. И Пит, не раздумывая более, без остатка погружается в меня. Поначалу меня одолевает крайне неприятное ощущение. Заметив, как исказилось мое лицо, Пит всхлипывает, осознав вдруг, что же он наделал. Он уже готов отпрянуть, вырваться, но я хватаюсь за него и не пускаю. — Мне это нужно, — восклицаю я. — Не оставляй меня. Ты нужен мне. Он осыпает меня поцелуями в попытке сгладить то, что он делает. И невольно начинает извиваться. Я же, вместо пронизывающей боли мало-помалу начинаю испытывать прежнее удовольствие, которое еще недавно владело моим телом. И принимаюсь поднимать и опускать бедра, прижатые к нему. Бросив на меня дьявольский взгляд, он толкается в меня — один раз, другой, третий. Пытается быть нежным, осторожным. Но мне хочется, чтобы он отринул осторожность. И я, пробежавшись ногтями по его груди, шепчу ему на ухо: — Возьми меня, Пит. Так, как собирался. Вдруг Пит впадает в неистовство. И врезается в меня со всей силы, так что звук соударения наших тел громко звучит в ночи. Он хватается за диван так, как будто от этого зависит его жизнь, наши тела заливает потом. — Быстрее, — молю я, хотя и не считаю, что возможно двигаться быстрее или резче, чем он входит в меня сейчас. Он отвечает тем, что берется за мою грудь и прокатывает и пощипывает кончиками пальцев мои соски. Я ощущаю его внутри себя и это сладчайшая из всех возможных пыток. Что-то во мне вздымается, но наслаждение не может достигнуть пика, пока не стихает боль. Он же не сводит в меня глаз, безмолвно предлагая все, что только может дать. И вскоре я теряю над собой контроль. — Ох! — вскрикиваю я, когда он проезжается по особенно чувствительному местечку. — Заставь меня кончить. Пожалуйста, Пит… Когда он тянется рукой к месту, где мы соединены, я прихожу в замешательство. Но следом я чувствую это. Как палец Пита трется о мой крошечный бугорок там, ласкает его крошечными круговыми движениями. И вмиг мое наслаждение удваивается. — Мне кажется… У меня теснит грудь так, что я едва могу вздохнуть. Каждый мускул напрягается. А вся нижняя половина тела вскидывается вверх над диваном, когда я достигаю пика. Чувство такое, как если бы разом случились и конец света, и начало всех начал. Я и подумать не могла, что испытаю нечто подобное. Что буду чувствовать себя такой живой. Когда толчки, сотрясшие мое тело, медленно отступают, я вновь обращаю все свое внимание на Пита. Целую и ласкаю каждый сантиметр его тела, пытаясь его возблагодарить. Его бедра начинают неровно, дико подергиваться. Дыхание сбивается, он тяжело и шумно хватает воздух открытым ртом. Руки подают плетьми, и весь его вес обрушивается на меня, когда и его настигает оргазм. Он прижимается лбом к моему лбу. И все, что я чувствую в этот миг — лишь прикосновение его кожи, влагу и бесконечное блаженство. — Спасибо, — произносит он, едва только снова обретя способность хоть сколь-нибудь ровно дышать. — Спасибо, что позволила мне тебе это показать.